Мимишка

Но ему предложили, чтоб вместо него прочитал его ближайший друг Анненков, прекрасный чтец, и тут уж было не отвертеться. Тогда Тургенев сделал другой ход, он же шахматист, а потому находчив и изворотлив: он назначил день, когда должен был у него дома состояться обед с последующим чтением, пригласил всех, кого можно было и нельзя, – а меня не пригласил.

– Но вы пришли, – догадался Льховский.

– На обед не пришел, а вечером, ко времени чтения пришел: мы все без церемоний ходили друг к другу, и я не счел это нескромным.

– Если без церемоний, то какая уж может быть нескромность, – согласился Льховский.

Дальше он моего хозяина не перебивал, и его рассказ не прерывался.

III

– Тургенев нанимал тогда квартиру в Большой Конюшенной, в доме Вебера, – рассказывал Гончаров. – Я частенько бывал у него. Слуга его, Дмитрий, хорошо меня знавший, встретил меня приветливо; принимая пальто, он приговаривал:

– Что это вы, барин, припозднились? Господа все уже давно у нас, уже и отобедать успели, а вас все нет да нет.

– А читать не начали? – спросил я у него.

– Нет, Иван Александрович, пока приготовляются.

– Это хорошо.

Войдя в гостиную, я увидел, что все расселись и ждут чтения – главного события вечера. Кроме Тургенева и Анненкова, тихо о чем-то переговаривавшихся, глядя в листы рукописи, там было полно народу: Дружинин, Дудышкин, Некрасов, Боткин, Панаев, Писемский, еще несколько человек. А меня позвать не соизволили! Меня это, само собой, задело, я себя чувствовал чужаком, здороваясь со всеми.

Тургенев же не смог скрыть своего неудовольствия моим появлением: он изменился в лице, побледнел как полотно. Гости, впрочем, отнесли это на счет его болезни или волнения, как примут его сочинение.

Все присутствующие, напротив, были мне рады. Улыбались, жали руку, кто-то – Боткин, кажется – воскликнул:

– Как же так! Не обедали с нами! А на голодный желудок никакая литература не пойдет.

Я бесстрастным тоном возразил на это:

– Хотя мы и коротки с Иваном Сергеевичем, но когда одних зовут, а других нет, то этим другим к обеду приходить не следует.

Видели бы вы, любезный Льховский, какое лицо сделал Тургенев, уже успевший прийти в себя. Как невинно поглядел на меня! Так Мимишка, когда напроказит, глядит.

– Отчего же, я вас звал! Как же, я звал вас! – несколько раз повторил он.