Мимишка

– Сию минуту, милостивый государь, не угодно ли сюда пожаловать-с? – Приказчик подвел нас к прилавку, где лежали ошейники всех видов и размеров. – Все, что душе угодно-с!

Гончаров бережно вытянул меня из-за пазухи, поднес к ошейникам, чтобы я их разглядела.

– Какой тебе нравится? Выбирай!

Понятно, что это опять была игра, шутка. Каким бы жестом я могла выразить свое предпочтение? Вдобавок мне было решительно безразлично, какой ошейник обрел бы место на моей шее: этот кожаный, украшенный бисером, или тот серебряный, с блестящим колокольчиком.

Но хозяин уже указывал на приглянувшийся ему ошейник.

– Вот этот, – сказал он. – Золотой, с бархатом.

Угодливая улыбка приказчика тут же стала радостной. Видимо, это был дорогой товар.

Гончаров расплатился, с готовностью выложив названную сумму. На меня надели ошейник, прикрепили поводок, и лавку я покинула уже своим ходом, на своих четырех лапах, семеня рядом с хозяином, державшим поводок в руке и легкими, но твердыми движениями направлявшим меня.

Таким вот образом я окончательно, если так позволительно выразиться, стала настоящей собакой. Если же не позволительно и выглядит преувеличением, то чистая правда – это то, что с ошейником я стала чувствовать себя увереннее и даже выше, хотя с непривычки он тер мне шею.

Конечно, моему ошейнику далеко было до того, что носил некий Филу, любимый спаниель французского короля Луи XV: у Филу золотой ошейник был инкрустирован алмазами и стоил баснословно дорого.

III

На деле не такой уж значимый этот эпизод с ошейником, и вспоминать о нем подробно, вероятно, вовсе не стоило, достаточно было бы короткого упоминания, если бы не одно обстоятельство, если бы не одна встреча, что случилась, когда мы возвращались из лавки домой.

Мы шли по Невскому, кажется, проспекту: в названиях улиц, как и в вывесках, я не разбираюсь, – когда навстречу нам показался высокий статный господин с седой бородой и седыми же кудрями.

– Тургенев идет… Здороваться еще с этим проходимцем…

«А! – подумала я. – Тот самый автор „Муму“. Вот он какой!»

Носом я почуяла, что хозяин мой заволновался, и волнение было неприятного толка.