Избранные письма. 1854–1891

Я готов согласиться, что в своем роде это произведение гениально, и я буду в восторге, когда его переведут на все языки. Я готов повторить за Вами, что дальше по пути реализма идти нельзя. Но что же это значит? Не значит ли, что нужен поворот? Поворот к лиризму, к высокой несложности изображений, к чертам простоты, широким и свободным, точнее даже, я скажу, к благородной бесцветности (примеры: Чайльд-Гарольд

, Рене

, потом – Пушкин местами, из романов Санда

– Лукреция Флориани

написана [нрзб.

, романы г-жи Крюднер

, которых имя я забыл, и т. п.).

К тому же роду относится по манере и Марко Вовчок

. Именно то, за что Вы ее упрекаете, есть заслуга – эти общие, бледные, но теплые черты ее первых произведений напоминают общие и теплые черты народных песен и рассказов, никогда не имеющих грубой выразительности (хорошее выражение П. В. Анненкова)

.

Хвалите Толстого за высоту выбора.

Выбор, конечно, весьма идеальный, патриотический, религиозный, изящный – но изображение, форма реалистические до крайнего предела. Дальше нельзя идти – Вы сами говорите. Пойти еще дальше – будет литература тоды-колды, над которой Вы справедливо издеваетесь. Потребность к повороту изящному, идеальному чувствуется уже давно во всем. У Толстого высокий выбор; у Григорьева есть местами фарфоровая чистота изображения, есть порывы высшего лиризма.

Соедините все вместе – высокий выбор Толстого и высокие приемы Гончарова и М. Вовчка, прибавьте к этому между строчками побольше смелости философской или исторической мысли – и наша литература даст наконец миру то, что мы желаем, – своеобразное, русское содержание в прекрасной форме… Содержание Пушкина – Вы сами знаете – не так своеобразно, как содержание у западных гениев.

Потом, – кто виноват, Вы или редакции, – что к расколу относятся все ощупью, точно боятся обжечься? Еще это вопрос – что более народно (т. е. своеобразно), православие или раскол? Что может больше дать для своеобразной культуры и т. д.