Завоеватель

– Мама, боюсь, я привез дурные вести. – Открыто о случившемся еще не сообщали. – Гуюк-хан пал от руки своего слуги во время охоты.

– Пробил скорбный час для нашего народа, – церемонно отозвалась Сорхатани, наклонив голову. Подступающий кашель стянул грудь, и женщина спешно проглотила слюну. – Необходимо провести новый курултай. Я разошлю гонцов и следующей весной созову всех в город. Народу нужен хан, сын мой.

Мунке пристально посмотрел на мать. Глаза ее блестели. Тонкий намек, скрытый в конце фразы, вероятно, расслышал один орлок.

– Нет, только не среди этих холодных камней. Я – будущий хан, внук Чингиса, решение за мной. Я соберу народ в Авраге, где Чингисхан провел первый курултай.

На глаза Сорхатани навернулись непрошеные слезы гордости, и она молча кивнула.

– Народ отдалился от принципов, заложенных моим дедом, – объявил Мунке уже громче, чтобы слышали и военачальники, и стража. – Я верну его на путь истинный.

Он взглянул на раскрытые городские ворота, за которыми десятки тысяч человек работали на благо империи: кто вносил скромную лепту, кто – большую, соразмерно своим доходам. На лице Мунке мелькнуло презрение. Впервые после известия о гибели Гуюка Сорхатани встревожилась. Думалось, сыну понадобится ее помощь, чтобы подчинить город своей власти, а Мунке, казалось, не видел Каракорум и не интересовался им.

Когда он заговорил, опасения Сорхатани подтвердились.

– Мама, тебе стоит удалиться в свои покои. По крайней мере, на несколько дней. Я привез в Каракорум горящую ветвь и, прежде чем стать ханом, очищу город от скверны.

Сорхатани отступила на шаг, а Мунке вскочил на коня и через городские ворота поскакал к дворцу. Его свита была при оружии. Сорхатани по-иному взглянула на хмурые лица воинов, последовавших в Каракорум за своим господином.

К полудню благовония на жаровнях догорели, начался положенный траур по Гуюк-хану. Его тело поместили в дворцовый подвал, чтобы обмыть и обрядить для погребального костра.

Через полированные медные двери Мунке вошел в зал для приемов. Завидев его, придворные поклонились, коснувшись лбами деревянного пола. Гуюку это нравилось, а вот Мунке…

– Встать! – рявкнул он.