Гарем. Реальная жизнь Хюррем

Она ощутила легчайшее прикосновение его губ к своим, столь же нежное, сколь грубой была хватка его рук. Джулия закрыла глаза и замерла, едва дыша и вкушая тонкий аромат его одежды и сладко-гвоздичного дыхания. Наконец он отстранился от нее.

– Давай сбежим, – повторил он.

– Ты же про меня ничего не знаешь, – сказала она. – Мне пора домой.

Джулия выскочила из гондолы и взбежала по ступеням лестницы к палаццо будто в тумане. С порога напоследок оглянулась: он стоял меж раздвинутых занавесей и смотрел на нее.

Она потихоньку приоткрыла скрипучую дверь в палаццо. За дверью, скрестив руки на груди, стояла синьора Кавальканти.

– Так ты меня, значит, обманываешь, – сказала она.

Джулия развернулась, захлопывая за собою тяжелую дверь, – и ринулась вниз по лестнице обратно к каналу, но гондола уже отчалила. Девушка хотела было окликнуть его и позвать обратно, но, заслышав позади звук шагов дуэньи, спускающейся вслед за нею по каменным ступеням, поняла, что звать его теперь, тем более окликая по имени, было бы предательством.

Старуха грубо схватила ее за руку и поволокла обратно наверх. Она оказалась поразительно сильной. Но Джулия все-таки еще раз успела оглянуться и вроде бы заметила колыхание полога навеса, и тут гондола скрылась за изгибом канала, никакой уверенности, что ее тайный друг что-то видел, у девушки не было.

Антонио Гонзага стоял у окна, стиснув приподнятые кулаки и вперившись в высящиеся поодаль над крышами кампанилу собора Святого Марка и Дворец дожей.

Посреди комнаты стояла, скрестив руки на груди и отводя глаза, Джулия.

– Кто этот парень? – прорычал он.

Дочь не ответила.

– Я спрашиваю, что это за парень?!

Синьора Кавальканти стояла поодаль в тени, дожидаясь своей очереди; глаза ее блестели от удовлетворения. Ничего, с нею он позже разберется. Сама эта ситуация в жизни бы не возникла, если бы она исправно выполняла свою работу. Кроме того, если позволить ей трепать языком, об этой истории завтра будет говорить вся Венеция.

Он пересек комнату и отвесил дочери оплеуху такой силы, что та рухнула на пол. Встав над нею, изготовился повторить, если дочь поднимется и осмелится и дальше не повиноваться.

– Буду бить тебя как собаку, пока не выдашь мне его имени.

– Ни в жизни, – сказала она.

Неожиданная сталь в голосе дочери еще более взбесила его. Он схватил ее за волосы, как следует тряхнул, отволок к окну и дал ей хорошего пинка.