Мы дети войны

Чтоб только не поскользнуться, не упасть, не уронить суп, омлет из яичного порошка и компот, ведь больного Борьку котлетами из картофельных очисток трудно на ноги поставить…

Из школы в темноте идти страшно, ничего не видно, и тут по ноге что-то бьёт с дикой силой. Кто-то с противоположной стороны улицы метнул полено в меня. Я вскрикиваю и плачу, – почему-то тихо, наверно, чтобы ещё хуже чего-то не произошло. И тут из темноты – бабушкин голос: «Это ты, Кларочка? Я здесь, бегу!». Она бежит из темноты мне навстречу – маленькая, худенькая и кричит в полный голос: «Кто тебя обидел, я ему сейчас башку оторву!».

А она – может! Я смеюсь сквозь слёзы. Подумаешь, полено! Она ради меня всё может, моя бабушка!

Мгновение, мимолётность.

С началом войны рухнуло всё так хорошо сложившееся – моя музыкальная школа, моя родная двадцать вторая, ансамбль песни и пляски, где взрослые десятиклассники таскали меня, маленькую плясунью, на плечах, когда я засыпала после концертов в госпиталях, где лечились раненые в боях с белофиннами.

Почему брали меня с собой взрослые ребята? «Потому что ты, кроха, их до сердца достаёшь, у них ведь дома где-то свои такие дети! Понятно?»

Наш школьный театр. Наш школьный хор. Семейные выезды по воскресеньям в тайгу или на озеро Балтым. Всё ушло!.. Какие выезды? Взрослые работают круглые сутки. Город в затемнении. Война.

Редкая фотография меня в школьном театре.

…У бабушки в заводском дворе стояло несколько двухэтажных домов и длинный барак.

За сараями тянулись длиннющие ровные картофельные грядки заводских семей – целое поле. Раздолье! Спасение! Сажаем картошку, проживём.

Отвести Борьку в садик, помыть пол, последить за печкой, выгрести тяжёлую каменноугольную золу, пока бабушка с 6 часов утра стоит на морозе в очередях, отоваривая карточки, – 300 грамм чёрного с лебедой хлеба на человека, или строчит за машинкой солдатские ватники, – ко всему я привыкла быстро.

Мне нравилось с бабушкой стирать бельё, в пристроенном рядом с её большим корытом моём маленьком, специально сделанном дедом (он на все руки мастер), на специальной маленькой рифлёной доске.

Хотя как-то я в кровь простирала руки – стирали грубой содой, мыло было не достать уже давно.

«Чистота – это красота!» – говорила бабушка. Или наоборот: «Красота – это чистота». И опять бралась за стирку: днём соседи любили постоять у её окна на первом этаже и посмотреть на белые вышитые занавески (ажурный узор назывался «ришелье»).