Валерий Брюсов. Рубежи

Боцяновский приводит высказывание Брюсова об отношении к Фофанову по книге Брюсова «Из моей жизни» (М., 1927, с. 76).]; а также говорит словами самого Брюсова, которые тот записал в своём дневнике на странице 14:

«Под угрозами ненастья,

В день сомнений и потерь

Смело жди минуты счастья

И в грядущее поверь!»[41 - Брюсов В. «Дачные страсти» – «Звезда», Л., 1939, кн. 10—11, с. 228. Здесь Боцяновский ошибся: хотя эти строки и приведены в дневнике Брюсова, но это не его оригинальные стихи, а часть перевода стихотворения Верлена (см.

комментарий к стихотворению «Из Верлена» в кн. Брюсов В. «Неизданное и несобранное», М., «Ключ» и «Книга и бизнес», 1998, с. 275).]

На этом основании Боцяновский полагает, что «центральная фигура пьесы (…) по существу – alter ego молодого Брюсова»[42 - Боцяновский Вл. «Неизданная пьеса Брюсова» – «Звезда», Л., 1939, кн. 10—11, с. 233.], что «Брюсов не иронизирует над Финдесьеклевым, он сам был таким»[43 - Боцяновский Вл. «Неизданная пьеса Брюсова» – «Звезда», Л.

, 1939, кн. 10—11, с. 235.]. С этим трудно согласится, ведь уже сама комически-гротескная фамилия начинающего поэта никак не выдаёт серьёзного к нему отношения автора.

Авторская ирония определяет весь настрой «Дачных страстей». В юмористических красках Брюсов описывает не только любовные томления героев, но и творчество молодого поэта:

«Финдесьеклев. (…) В следующий раз я положу у ног твоих моего Люцифера.

Мэри. Ах, нет, собак-то я боюсь.

Финдесьеклев. Это не собака, а моя поэма. Моё новое творение. О, это глубокое произведение. Боюсь, что мир не поймёт его.

Мэри. Меня тоже никто не понимает.

Финдесьеклев. Вообрази себе хаотическое пространство – безграничность и безвременность. Там блуждают кометы. И вот Люцифер бросается в пламя.

Мэри. Зачем?

Финдесьеклев. Как ты не понимаешь? Это порыв вечности, безумие могущества. И вот тогда разверзаются катакомбы и выходят сонмы египетских царей, фараонов.

О, только мне могла прийти такая мысль, – Байрону и мне.

Мэри. Да-а!

Финдесьеклев. Я понимаю твоё смущение. Ты подавлена грандиозностью начертанной мной картины»[44 - Брюсов В. «Дачные страсти» – «Звезда», Л., 1939, кн. 10—11, с. 227—228.].

Очевидно, что, с одной стороны, Брюсов «ни на минуту не увлекался символизмом так, как, например, увлекался Бальмонт»[45 - Боцяновский Вл. «Неизданная пьеса Брюсова» – «Звезда», Л., 1939, кн. 10—11, с. 235.