Стеклянная женщина

– Славный урожай – верно, Роуса?

Он улыбается, радостные глаза искрятся на солнце – вот он, ласковый муж, о котором мечтает любая. Роуса уже готова прильнуть к нему, готова во всем сознаться. «Я слышала странные звуки. Почему чердак заперт?»

Но под его испытующим взглядом ей вдруг начинает казаться, что рот ее заткнули тряпкой. Она сглатывает.

– Ты много работаешь, – хрипло выдавливает она.

Он кивает.

– Обыкновенно люди не засеивают больших полей и оставляют их для выпаса овец, а потом всю зиму кое-как перебиваются на сушеной рыбе.

Роуса улыбается. Метко сказано.

Глаза Йоуна блестят.

– В Стиккисхоульмюре всегда жили бедно, едва ли не впроголодь, и то и дело болели. Я работал в поле от рассвета до заката, а ночи проводил в море и вылавливал больше рыбы, чем все мои соседи вместе взятые. Я удобрил землю навозом, чтобы выращивать ячмень, и так откормил скот, что крупнее во всей округе не сыщешь.

– Подумать только! – На сей раз в голосе Роусы звучит непритворное восхищение.

Он отмахивается, но по-мальчишески заливается краской.

– Я не допущу, чтоб сельчане голодали. Иной bоndi засечет своих людей до полусмерти и сдерет с них три шкуры. Но я не тиран, хотя кое-кто в Стиккисхоульмюре и считает меня таковым.

– Эйидль? – тихо спрашивает Роуса, припоминая фигуру в черном.

Йоун хмурится.

– А еще Олав, прихвостень его. Они называют меня злодеем.

Пьетюр фыркает.

– Эйидль по самую макушку набит навозом. Он ему глаза застит, вот все и кажется дерьмом.

Роуса невольно хихикает.

Йоун тепло улыбается ей.

– В поле пахать – дело неблагодарное. Земля здесь сплошь камни, пепел да песок. Но оно того стоит. Иначе у нас челюсти сведет от сушеной рыбы. – Он зачерпывает пригоршню сернистой земли и развеивает ее по ветру.

– В общем, да.

– Ха! Лгать грешно. – Однако лицо его сияет и кажется совсем юным. – Страшная дрянь. Хорошо, что у нас есть баранина. – Он заговорщически склоняется к ее уху. – Мальчишкой я даже крыс ловил, лишь бы не питаться рыбой. – И хихикает. – Только погляди, Пьетюр, какие у ней глаза! Да не придется тебе крыс есть, Роуса.

– Я в роскоши не жила и не слишком привередлива.

Йоун легонько трогает ее пальцы.