Маршал

На сцене старый фортепиано, к которому подошёл такой же старый заключённый. По тому, как последний сел у инструмента, Тота понял, что это музыкант – пианист, и первые, уверенные аккорды это подтвердили – в зале гул, но Тота уловил, что инструмент расстроен и в пальцах гибкости нет – все костляво, – но для тюрьмы в Сибири – класс!

Под аккомпанемент двое зэков исполнили пару блатных песен, потом было подражание Высоцкому и, как подарок Георгию, его любимая вещь – «Тбилисо», вроде бы на грузинском языке. И тогда сам Георгий не выдержал, поднялся на сцену и стал с ними петь.

Весь зал, даже начальство, что сидело в углу, встали, стали аплодировать.

Тут же из зала стали просить, чтобы Георгий станцевал:

– Лезгинка! Лезгинка! Лезгинку давай!

Появилась старенькая, облезлая гармонь с западающими кнопками; такой же побитый и дырявый пионерский барабан, под бой которого можно было только в строю маршировать. Оба этих инструмента были в руках таких же потрепанных, несчастных заключенных, которые изо всех своих возможностей пытались выдать кавказский мотив.

– Лезгинку давай! Давай, Георгий! – кричал зал.

Георгий встал, как-то неожиданно выправил стать, внешне преобразился, даже помолодел.

По первым движениям Тота понял, что земляк, конечно, непрофессионально, но по-своему, с каким-то жгучим азартом, когда-то танцевал. И теперь желание есть и память движения сохранила, однако в тощих ногах силы нет, и красивые, дерзкие, быстрые па ему уже неподвластны. А тут вдруг изношенные инструменты и такие же исполнители пару раз сбой в мелодии и ритмике дали, а следом другая напасть – такой едкий кашель, что улетучилась его едва появившаяся стать.

Георгий вернулся в прежнее свое состояние и теперь, будучи на сцене, в таком виде он стал почему-то жалким и немощным, что даже в зале наступила непонятная, гнетущая тишина.

Этот момент стал кульминацией не только данного представления, но как бы подводил итог всей жизнедеятельности Святого Георгия. Словно жизнь насмарку…

В мгновение все это определили.

В первую очередь это понял сам Георгий, и он уже не кашлял, но всё равно прикрывал бескровно-блеклой, костлявой рукой не только рот, но и всё лицо, пытаясь закрыться ото всех, потому что немощных здесь не признают. А гнетущая пауза затянулась. Зэки зашевелились, зашептались, стали переглядываться, и, как вердикт, кто-то процедил:

– Святой сошёл… Со сцены сошёл.

От этих слов Георгий словно очнулся.