Истины в моем сердце. Личная история

(Зная свою маму, я уверена, что в обоих случаях она настояла на том, чтобы закончить дело, прежде чем отправиться в больницу.)

У меня было счастливое и беззаботное раннее детство. Я любила гулять на свежем воздухе и помню, что, когда была маленькой, папа хотел, чтобы у меня было больше свободы. Он поворачивался к маме и говорил: «Дай ты ей побегать, Шамала». А потом поворачивался ко мне и говорил: «Беги, Камала. Беги изо всех сил! Беги!» Я неслась, ветер дул мне в лицо, и я чувствовала, что могу сделать все, что угодно.

(Неудивительно, что у меня сохранилось много воспоминаний о том, как мама наклеивала пластыри на мои разбитые коленки.)

Музыка наполняла наш дом. Мама любила подпевать исполнителям госпелов – от ранней Ареты Франклин до Эдвина Хокинса. Еще в Индии она получила премию за свое пение, и мне нравилось слушать ее голос. Папа любил музыку так же сильно, как и мама. У него была обширная джазовая коллекция – так много альбомов, что они заполнили все полки на одной из стен. Каждый вечер я засыпала под звуки Телониуса Монка, Джона Колтрейна или Майлза Дэвиса.

Но гармония между моими родителями длилась недолго. Со временем все стало сложнее. Они перестали понимать друг друга. Я знала, что они очень любят друг друга, но, похоже, они стали как масло и вода. К тому времени, как мне исполнилось пять лет, связь между ними ослабла под тяжестью несовместимости. Они стали жить отдельно вскоре после того, как отец устроился на работу в Висконсинский университет, а через несколько лет развелись.

Они не ссорились из-за денег. Они спорили только о том, кому достанутся книги.

Я часто думаю, что, если бы они были немного старше, более эмоционально зрелыми, их брак, вероятно, мог бы сохраниться. Но они были так молоды. Отец был первым маминым мужчиной.

Это было тяжело для них обоих. Мне кажется, для мамы развод представлялся своего рода неудачей, к которой она не была готова. Ее брак был настолько же актом бунта, насколько и актом любви. Объяснить это ее родителям было очень трудно.

Но объяснить развод, думаю, было еще труднее. Сомневаюсь, чтобы они когда-либо укоряли ее: «Говорили же мы тебе», – но все равно, наверное, эти слова эхом отзывались в ее сознании.

Майя была еще совсем малышкой, когда родители расстались, слишком маленькой, чтобы понять, что происходит, почувствовать всю тяжесть происходящего. Я часто ощущала вину за то, чего Майя никогда не испытывала: я знала наших родителей, когда они еще были счастливы вместе, а Майя нет.