Буриданы. Алекс и Марта

И опора Алекс надежная, без него ты бы ночи напролет волновалась по пустякам, особенно сейчас, когда тревог стало так безумно много, когда к обычным заботам о здоровье детей и их школьных оценках прибавились необычные. Где-то идут бои, убивают людей – и такое же сражение идет и в твоей душе. Странное ощущение – словно кто-то взял твое сердце и разрезал пополам, на немецкую и русскую половину, и теперь одна воюет с другой и конца не видно. И что будет, если одна половина победит? Можно ли жить дальше с пол-сердцем?

«Лермонтов и Гете, Лермонтов и Гете,» стучат колеса, дети спят, и горные вершины спят в ночной мгле; отдохни и ты.

Глава четвертая

Революция

Показался трамвай, но уже издалека было видно, что это опять двадцать седьмой.

– Может, поедем и на Лубянке пересядем?

– Подождем еще немного.

Герман не любил пересадок, ему было трудно несколько раз влезать в вагон и вылезать.

Заиндевевший от холода «неправильный» трамвай уехал. К нему была привязана красная ленточка.

– Плохо, что наша школа так далеко. Когда вернемся, будет уже темно, и опять не удастся покататься на коньках.

Едва произнеся эту фразу, София почувствовала, что краснеет. Когда она научится, что можно говорить, а чего нельзя? Герман ведь не может кататься, и ему неприятно, когда кто-то затрагивает эту тему.

– Ничего, скоро дни станут длиннее, – ответил Герман словами мамы.

– Но тогда растает лед! – засмеялась София.

Показался следующий трамвай, на сей раз двадцать девятый, но битком набитый.

– Сделай пару шагов, чтобы водитель увидел, что ты хромаешь, тогда он откроет переднюю дверь.

– Знаю-знаю, – проворчал Герман.

Они влезли-таки через переднюю дверь в вагон и стали за спиной водителя. Поездка была длинной и скучной, в трамвае воняло луком, какой-то пьяный постоянно требовал, чтобы его выпустили в Петровско-Разумовском, хотя трамвай как раз оттуда и ехал.

– Как ты думаешь, Брусилову поставят памятник, когда война закончится? – спросил Герман.

– Не знаю. А ты как думаешь?

– Я думаю, поставят, Скобелеву же поставили. Может только, не сразу, а после смерти.

– Ужасно, что для того, чтобы тебе поставили памятник, надо сначала умереть! – засмеялась София.

– Еще хуже, если бы их ставили при жизни.