Чудовище внутри меня

Он явно захмелел.

– Что ж, это значительно упростит предстоящие заботы.

– Упростит, упростит! В этом нету никакого сомнения. Но сперва, будь добр, без протокола, в приватной обстановке, послушай одну историю. Я многое знаю. Я потом выяснял. Мне это надо было для раскрутки моего дела. Чтобы оно лучше шло. Очень уж хотелось процветать. И, вроде как, получается. Ну да теперь не о том, я отвлекаюсь… Мне есть, что рассказать о Романе. Ты наверняка ничего подобного не знаешь и даже не слышал. В рапортах и отчётах такого не пишут.

Я думаю, тебе будет небезынтересно и даже поучительно послушать.

– Хорошо. Я готов выслушать всё, что ты готов сообщить по этому делу.

– Фу, – сказал Обозько. – Насколько же ты пошл в своём официозе. Это действительно интересное и загадочное дело. В наших местах происходило много чего чудного и фантастичного. Хотя ты, наверное, кое-что помнишь. Ведь всё началось ещё тогда, когда нас захлестнула вся эта возня с царскими деньгами.

– Помню. Тогда говорили много всякого, но это всё домыслы и досужие сплетни.

Не думаю, что такое могло быть на самом деле.

Обозько ухватил бутылку коньяка. Наполнил стаканы.

– Твоё здоровье! – Он приветственно поднял стакан и неторопливо, мелкими глотками, осушил его. Раскурил новую сигару. Предложил мне. Я отказался. Он с удобством откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу и, держа в одной руке стакан, а в другой сигару, приступил к рассказу.

– Ну, так ты всё же послушай. Начну издалека. С того момента, когда по школе стал болтаться этот самый Садов, будто впавший в прострацию – глючащий и спящий на ходу.

Помнишь?

– Такое не забывается.

– Верно. Не каждый день в школе заводится сомнамбула. Он и без того был чудиком. Грязнулей. С прибамбахами пацан. Такого было грех не отколошматить. Долбишь его и думаешь: «Может, проснётся, может, человеком станет?» А то впадёшь в такое остервенение… и вот мажешь от плеча, со всего маха! А он такой жалкий, зажмётся в углу, руками прикрывается, чего-то попискивает – и никакого отпора.

Так бы и раздавить! – Обозько пухлыми короткими пальцами стиснул пухлый коньячный стакан, вытолкнул из себя густое облако дыма и в сердцах изобразил плевок, то ли от злобы, то ли от омерзения, то ли от желания отогнать навязчивый образ, явившийся из давно минувшего.

Он опомнился, – видимо, сообразил, насколько неблагоприятное впечатление он может на меня произвести, какие появятся у меня мысли от такого поведения и отношения к Садову.