Евангелие от Фомы

То стлалась она вся по земле, точно ища по ней каких-то неизведанных еще радостей, то рвалась в небо, то отталкивала все, то призывала всякого, кто смотрел на нее, отдавая ему себя всю: и это стройное, молодое тело, и эту улыбку огневых уст, и всю эту пьяную душу… Она плясала не томную лесбийскую пляску, не страстную калабрийскую тарантеллу, не жуткую восточную пляску среди мечей – она плясала самое себя… И движения ее становились все горячее, все бешенее, все бесстыднее: она уже совсем не скрывала, чего она хочет, она уже отдавала всю себя без всяких прикрас… Иногда легкий стон то восторга, то муки пробегал в раскаленном воздухе пылающей залы.

И Вителлий не беспокоился теперь уже о своем Риме. Он знал наверное, что Рим – вздор, знали и чувствовали все, что все на свете вздор, все, кроме этой бешеной, почти обнаженной красавицы, которая зовет их…

Неподвижной статуей она вдруг замерла среди пылающего зала. Пьяная, блуждающая улыбка появилась на разрумянившемся лице и исчезла: было видно, что она изнемогает.

Все взревело – неистово, зверино. И она, победительница, царица, медленно среди кликов, дождя цветов и рукоплесканий пошла на свое место. Бледный Вителлий смотрел на нее взглядом покоренного зверя…

– Сегодня ты превзошла самое себя… – задохнулся ошеломленный Ирод. – Проси у меня все, что хочешь… За такую пляску не пожалею и всех земель моих!

Саломея все еще пьяными глазами посмотрела на мать. Точно искра пробежала из глаз в глаза: они обе враз вспомнили этого ненавистного фанатика, который безумными словами своими всенародно хлестал их по щекам, а теперь, все не покоряясь, изнывал в каменном мешке.

Ничто не доставит матери столько удовольствия.

– Твои земли?.. – очаровательно прокартавила она и просыпала серебро своего колдовского смеха. – На что мне они? Нет, если ты уж позволяешь мне выбрать, то дай мне… ну, дай мне голову заключенного Иоханана… вот сейчас, перед всеми…

Ирод немного поморщился: он не любил таких вольных жестов, в особенности перед римлянами, но отступать было нельзя.

И, поколебавшись мгновение, он повел бровью на Хузу:

– Ну? Слышал?

Тот весь посерел и, поклонившись, вдруг ослабевшими ногами вышел из пьяного, шумного зала: он не любил таких острых удовольствий…

– Ты… Ты божественна… – заплетающимся языком говорил Саломее Вителлий среди страстных рыданий музыки и пьяных кликов пирующих. – На языке человеческом нет слов, чтобы выразить мой восторг.