Евангелие от Фомы

Пили опять и опять за здоровье новобрачных и за всех сродников их, и за председателя пира, и за Иосию-бен-Шеттах, и за других почетных гостей. И Иешуа, шутя и смеясь, поддерживал веселое настроение пирующих и в то же время внимательно следил за тем, как среди родственников жениха нарастало беспокойство. И он осторожно улыбнулся издали Исааку, когда тот незаметно поставил на свои места большие глиняные водоносы и, вытирая пот, благодарно посмотрел поверх пирующих гостей на своего друга.

– Курицу, курицу, Исаак!.

И Исаак – он никогда не заставлял просить себя долго – распустил перья и, изображая на лице своем выражение беспокойства, глупой гордости и озабоченности, с квохтаньем пошел среди пирующих, озираясь то направо, то налево за будто бы бегущими за ним цыплятами… Все грохотало…

– Да что же ты?.. – тревожно спросила мать Иешуа.

– Не беспокойся… Все будет сделано… – тихо отвечал он и, смеясь, крикнул Исааку: – Все это очень хорошо, друг мой, но смотри: в чашах у гостей засуха!.

Среди родственников жениха пробежало беспокойство настолько явно, что встревожился даже под своим сияющим балдахином жених.

– Ну-ну, жаться уж нечего! – весело продолжал Иешуа. – Ведь брата женят не каждый день… Ну-ка, давай попробуем того, что в водоносах!..

Недоумевая, бросились к водоносам. Около них уже стоял толстый и добродушный Иосия-бен-Шеттах и с недоверием на лице пробовал еще и еще вино.

– Нет, это не порядки!.. – своим сиплым голосом весело закричал толстяк Иешуа. – Какой же ты начальник пира?! У добрых людей сперва подают хорошее вино, а потом, когда гости подопьют, тогда уж и похуже, а у тебя наоборот… Это вино, брат, с Ливана, а то с гор Моавитских… Сменить начальника пира!.. Мы недовольны!

– Сменить! Сменить!.. – кричали со всех сторон веселые гости.

И со всех сторон на Иешуа сияли розовые от огня улыбки. А родственники через головы пирующих смотрели на него восторженно испуганными глазами: не сами ли они принесли в этих водоносах свежей воды перед пиром?

– Сменить, сменить!.

У Иешуа было точно две пары глаз: эти, темные, детски-застенчивые, проникновенно смотрели в пестрые водовороты жизни, а другие, незримые, были всегда обращены в себя, в душу, наблюдая, как тепло и радостно волнуется она при виде пестрых картин жизни.