Пушкин в Михайловском

– Не пьете? Не важно. Ну, как же там львы бушевали? Вы знали и Кюхельбекера? Правда, смешной?

Подолинский вступил в пансион уже после ухода Льва, но история эта наделала шуму, и Пушкин впервые теперь слушал ее из живых уст. Это было, конечно, и очень ребячливо: тушили свечи, шаркали и шумели, выкрикивали. Но это же было и освежительно, и истинно благородно.

– И еще мне говорили, что он даже побил одного из надзирателей.

Пушкин смеялся.

Так они долго болтали. Пушкин был как всегда, не только не чинился он и не важничал, но можно было подумать, что они совсем ровня.

У Подолинского же порой замирало сердце. С тайным волнением признался он Пушкину, что пишет стихи.

– Когда будет книжка, пришлите мне!

Перед отъездом Пушкин развернул свою подорожную:

– Укрощение мое не вовсе закончено. Вот поглядите! – В подорожной стояли все города по пути. – Как урок географии. И половину, пожалуй, уж выучил. Только вот Киев мне запрещен.

– А я как раз в Киев, к родным!

– Раевских вы знаете?

– Как же!

– Я дам вам записку к генералу Раевскому.

И тотчас же наскоро стал набрасывать весть о себе.

Он сжато и горячо, не переводя ничего на слова, опять и опять ощутил, как вся эта семья была для него незабвенна. Но он не давал себе воли. Он написал очень коротко. Ему только хотелось, чтобы друзья его знали о том, как судьба его переменилась.

Андрей Подолинский издали глядел на него и видел теперь совсем другого человека перед собою. Как мог он допустить хоть на минуту, что это был половой? И не был он также тем милым простым собеседником, каким был минуту назад.

И странный дорожный костюм его теперь не мешал, чем-то он шел к поэту в дороге. Вот он у стойки что-то писал, простую записку. Но пишущий Пушкин был очень серьезен. Он на минуту забыл о других и был только самим собою.

Вот кончил писать, перечитал и спросил себе свечку, сургуч. Рассеянно тронул он палец, но перстня-печати не оказалось, он был в ларце.

– Возьмите, – сказал Подолинский, – те же инициалы: А.

П.

Пушкин взял у Андрюши печать и стал писать адрес. Он капал сургуч с высоты и дул на огонь на бумаге.

В комнате были теперь и другие проезжие, шел разговор. «Как не похож он ни на кого», – думал Андрюша, не отрываясь взглядом от Пушкина.

И вправду, и в фигуре его, гармонически легкой, была разлита тайная сила. Малого роста – казался большим; и был он изящен и строг.

Андрюша, поэт, с сердечным волнением жарко подумал: «Он как олень в стаде овец».