Жестокий век

– Есугей не умрет. Будет жить Есугей.

Перед юртой он воткнул в землю копье с насаженной на него черной войлочной лентой – знак того, что здесь находится тяжелобольной и вход в юрту воспрещен. Все заботы о больном легли на Оэлун и Хоахчин. Бессонные ночи измучили их. Оэлун потеряла всякое понятие о времени. И когда Есугею стало лучше, она с удивлением увидела, что пришла зима. Над землей, убеленной снегами, разгуливали злые вьюги. Ветер свистел в ветвях старой сосны, ее ствол тяжко, натужно скрипел, хлопья снега падали в дымовое отверстие юрты и, не долетая до пола, исчезали, расплавленные жаром очага.

Пока Есугей был на грани жизни и смерти, ее сердце переполняла острая жалость, но едва он начал поправляться, как прежнее чувство отчуждения вернулось к ней. Правда, это чувство не было таким острым, как в то время, когда он привез ее в свою юрту, что-то все-таки надломилось в ней. Иногда она думала, что если бы он, а не Чиледу, посватал ее на родине, все было бы по-другому.

По утрам, едва проснувшись, Есугей отыскивал ее взглядом и звал к себе. Она садилась у его постели, опускала глаза.

– Ты почему все время молчишь?

Она пожимала плечами – ну что ему скажешь?

– Мне все время казалось, что рядом моя мать.

– Да, я это знаю. Ты часто звал ее.

– А это была ты. И ты очень похожа на мою мать.

– Да, все женщины похожи друг на друга.

– Ты обижаешься на меня?

Оэлун ничего не ответила.

– Ты что же, всегда такой будешь? Я тебя не понимаю. Если ненавидишь меня, то почему не помогла перебраться к предкам? Сделать это было очень легко.

– Зачем? Чтобы стать женой Даритай-отчигина?

– Кто тебе сказал это?

– Сам Даритай-отчигин.

– Помоги мне сесть. – Опираясь на ее плечо, он приподнялся, стиснул зубы, посидел так, унимая боль, приказал: – Пошли Хо к Даритай-отчигину.

Даритай-отчигин, увидев Есугея сидящим, зажмурился в счастливой улыбке.

– Уже встаешь, мой любимый брат!

– Уже встаю. Скоро буду крепко держать в руках плеть… Я что тебе говорил, когда уезжал?

– Ты много говорил. Но я все исполнил.

– Об Оэлун я тебе что говорил?

– Чтобы я берег ее, не позволял никому обижать. Все твои золотые слова помню.

– Что еще говорил?

– Еще? Чтобы все у нее было: еда, питье, одежда.