Мастер осенних листьев

– Он сам пересох! – сжимая кулачки, встала перед Эрмином Эльга. – А мы, наоборот, хотим вас спасти!

– Я все понимаю, девочка, – господин Эрмин развел руками, – но люди отчаялись. Им нечем поить детей и животных. Им нечем поливать поля.

– И что? – спросила Унисса, отстранив ученицу.

– Энгавра любили, – вздохнул господин эконом.

Он подошел к столу, достал из корзинки яблоко, повертел, словно удивляясь, зачем вокруг него сжались пальцы, и опустил обратно.

– Я не понимаю. – Мастер Мару скрестила руки.

– Много людей пришли с ним проститься, – сказал Канлик, и господин Эрмин закивал. – Эти люди никуда не ушли после похорон. Наоборот, толпа все время растет. Подходят с Бархатцев и Гарь-Поля.

– Я не видела…

– Мы держим оцепление ниже по улице.

– Я боюсь, – сказал господин Эрмин, – еще день-два, и охрана не сможет удержать их. Они поднимутся на холм…

Он умолк.

– И убьют меня? – досказала за него Унисса.

В светлых волосах ее застрял черенок листа, как мышиный хвостик.

– Два года куцего, впроголодь, урожая, – сказал Канлик, отводя глаза.

– Думаете, убийство мастера их спасет? – хмыкнула Унисса.

– Они в отчаянии.

– В таком, что верят в черное мастерство?

– Именно.

– А что кранцвейлер? Вы писали ему?

– Судя по ответу, он не считает это чем-то серьезным.

Господин эконом вытянул из-за пазухи письмо и подал его Униссе. Мастер расправила плотную желтоватую бумагу.

Несколько секунд женщина изучала слова, мелкие строчки, плывущие над овальной лиловой печатью с золотой искрой.

Заскучавшая Эльга стала играть с листьями носком сандалии. Она как-то знала, что один был с Покосов, а два других – с Живцов. Живцы высокомерно относились к Покосам, задирали зубчики. А травинка, прибившаяся к ним, была здешней.

– Письмо пришло на прошлой неделе, – сказал эконом. – Оно, конечно, не о нынешней ситуации – мы высылали отчет о бедственном положении надела и города еще в начале весны. Но у господина кранцвейлера, кажется, голова болит совсем о другом.

– О Тангарии?

– Наверное. К тому же он не очень жалует наши места, мы когда-то хорошо бунтовали против его отца.

– И это, я вижу, осталось, – сказала Унисса, складывая письмо.