Фотография на память

С ним уже случалось за эту жуткую, черную неделю, что он просыпался с полным ощущением, что Алька жива. Жива – и все.

Не было ни освидетельствования, ни похорон. Был перебор спиртного и муторное ночное трепыхание между сном и бодрствованием. А там чего только не привидится…

Нет, жива. Жива!

– Дождик, Алька, слышишь? – сказал Вадим.

И ощущение ушло.

Оно всегда уходило – с хрустом фотографий под телом, тяжестью неснятой обуви, запахом несвежей рубашки.

Один.

Когда-то он радовался одиночеству.

Выпорхнувший из тесной родительской «однушки» в съемную комнату, а затем – в собственную квартиру.

Друзья, учеба, работа, девушки.

Легкость бытия. Несерьезные отношения. Мимолетные встречи без условностей и расставания без обязательств. Счет в банке – на новую квартиру, уже двухкомнатную, на машину из автосалона, на отдых в Мексике.

Он же был хомяк. Думал о себе. Жил собой. В торгово-сбытовой фирме, устроенный одной из мимолетных девушек, поднялся до премиум-менеджера.

Затем позволил уговорить себя конкуренту и перешел к нему, с зарплатой, поднятой в два раза.

Был обаятелен и дружелюбен – до определенного предела. Клиенты множились, директор благоволил, девушки липли. Счет рос.

Ему казалось, нет ничего лучше такого одиночества: он – ничем и никому, перед ним – весь мир. Весь. Надо только подкопить.

А потом появилась Алька…

Встреча вышла случайной, как в том пласте слезливых мелодраматических историй, который он особенно не любил, а Алька, наоборот, души не чаяла.

Он перекусывал в каком-то кафе, прикидывая в уме, сколько дать на чай, и стоит ли давать вообще, как заметил, что его фотографируют через витринное стекло.

Щелк! Щелк-щелк.

Светлая куртка с капюшоном, обесцвеченный завиток челки и тонкие пальцы.

– Эй!

Он выбежал, жуя, удивляясь наглости современных папарацци и горя негодованием.

Фотограф будто и не слышал его окрика – склонив голову, пялился в маленький жидкокристаллический экранчик камеры и листал кадры.

«Кэнон» что ли тогда был у Альки?

– Эй! Это зачем?

Он не успел ни развернуть фотографа к себе, ни стянуть капюшон – под нос ему, обезоруживающе, было предъявлено его собственное, схваченное матрицей изображение.

– Классно, да?

Серые глаза фотографа были полны детского восторга.

– Что?

Ему пришлось склониться над экранчиком.

Спустя несколько секунд он вдруг понял, что улыбается. Совершенно по-дурацки улыбается самому себе.