Багровый закат

Это явно его огорчило, однако, скрыв свои чувства, неожиданно спокойным, но громким голосом он произнес:

— Тарфон! Принять твою аскетическую точку зрения не представляется возможным! Ты призываешь к братоубийственной войне! — и строго добавил: — Сикарии сеют семена раздора, хотя считают, что защищают народ от римского языческого влияния!

Свет Торы неугасим и в этом наша величайшая радость! Вы же пытаетесь лишить людей радости повседневной жизни, даруемой Всевышним. Но, что еще страшнее, — Нафтали сделал многозначительную паузу, — ваши действия направлены на раскол нашего народа, раскол, особенно опасный сейчас, когда требуется единство всех наших сил.

— Повторяю, — строго сказал Нафтали, — я лично проверил каждую мезузу. И подтверждаю, что все они написаны на отрезках кожи кошерного козлёнка. И написаны рукой опытного писца-софера. Все требования Торы соблюдены!

— Более того, — продолжал Нафтали, — они написаны не пером из индейки, но пером, сделанным из тростника, — подчеркнул он, — и сделано это с единственной целью, — назидательно продолжал Нафтали, — чтобы еще раз напомнить, что Всевышний сохранил младенца Моше-рабейну в зарослях тростника.

— Эти отрезки кожи, господин Тарфон, с нанесенными на них словами молитвы и являются мезузами! А вовсе не пеналы, в которых они сохраняются и которые вызвали твой гнев.

К тому же, — добавил Нафтали, — красивые пеналы не чужды нашей вере и нашим традициям.

И если на Эльку, сына прославленного гончара Эльазара бен Рехавама, снизошло вдохновение, и он изваял пеналы мезуз, украсившие дом Шифры и Бен-Цура, разве это преступление?

— Я был бы счастлив, — примирительно сказал Нафтали, — если бы и дома других жителей Модиина, — Нафтали сделал паузу и тут же добавил, — и во всей Иудее, служили бы не только укрытием от дождей, холода и ветров, но и несли бы в себе хоть крохотную искру вдохновляющей красоты Священного Храма.

Во дворе раздались голоса одобрения. Многие подходили к Бен-Цуру, пожимали руку, женщины с доброй улыбкой обнимали Шифру.