Собор у моря

«Пользуйся своей свободой, сынок», – готов был произнести Бернат в другой раз, заметив, что мальчик пристально смотрит на него. Однако в тот момент, когда он жестом собирался пригласить его к разговору, по щеке сына покатилась слеза.

Бернат стал на колени и дрожащими руками обнял его. Он наблюдал, как мальчик уходит по двору, едва волоча ноги…

Когда в очередной раз Арнау обходил пятна крови Хабибы, в ушах Берната вновь раздались звуки щелкающего кнута Грау. И он поклялся, что больше никогда не будет отступать перед кнутом: хватит тех бед, что уже случились!

Бернат побежал за сыном, и тот обернулся, услышав его шаги.

– Что ты делаешь? – закричал Жауме с другого конца двора.

Бернат похолодел.

Свист кнута снова прозвучал в его ушах.

– Отец, давай!

Носком башмака Арнау стал отбрасывать почерневшую землю, которую Бернат заканчивал сбивать ногой.

– Что ты делаешь, Бернат? – повторил Жауме.

Бернат не ответил.

Прошло несколько секунд. Оглянувшись, Жауме увидел, что рабы перестали работать… и не отрывают от него взгляда.

– Принеси мне воды, сынок, – попросил Бернат, воспользовавшись замешательством Жауме.

Арнау поспешно вскочил, и впервые за несколько недель Бернат увидел его таким оживленным.

Жауме больше не подавал голоса.

Отец и сын опустились на колени и молча сдирали землю, пока не убрали все следы несправедливой казни.

– А теперь иди поиграй, сынок, – сказал ему Бернат, когда они закончили работу.

Арнау опустил взгляд. Ему хотелось спросить: с кем он должен играть?

Бернат провел рукой по голове мальчика и легонько подтолкнул его к двери.

Когда Арнау оказался на улице, он, как и во все эти дни, обошел дом Грау и взобрался на развесистое дерево, которое возвышалось над забором.

Оттуда был виден сад.

Спрятавшись, он ожидал, пока выйдут его двоюродные братья и сестра в сопровождении Гиамоны.

– Почему вы теперь не любите меня? – бормотал он. – Я ведь ни в чем не виноват.

Его двоюродные братья, казалось, были в хорошем настроении. Смерть Гиамона отдалялась временем, и только лицо их матери иногда болезненно искажалось от нахлынувших воспоминаний. Жозеф и Женис делали вид, что дерутся, а Маргарида смотрела на них, сидя рядом с матерью, которая почти не отходила от детей.