Три осени Пушкина. 1830. 1833. 1834

Он уверяет: «мрачные мысли мои порассеялись», «приехал я в деревню и отдыхаю». И далее делает важное признание. Для нас важное – мы получаем редкую возможность краешком глаза заглянуть в начало той осени: «Ай, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь; соседей ни души; езди верхом сколько душе угодно, пиши дома сколько вздумается, никто не помешает».

Пушкин любил деревню, «приют спокойствия, трудов и вдохновений», как он написал ещё в 1819 году в Михайловском. А в 1823 году в Одессе, вспоминая Михайловское, начинал вторую главу романа «Евгений Онегин» сельской картиной:

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок,

Там друг невинных наслаждений

Благословить бы небо мог.

Господский дом уединенный,

Горой от ветра огражденный,

Стоял над речкою, вдали

Пред ним пестрели и цвели

Луга и нивы золотые,

Мелькали сёла здесь и там,

Стада бродили по лугам,

И сени расширял густые

Огромный, запущенный сад,

Приют задумчивых Дриад.

В Болдине и Кистенёве вид был несколько иной – к ним подступали всхолмлённые степные просторы. Леса, которые в северо-западных губерниях тянулись десятками вёрст, здесь уступали место дубравам и рощам.

Господский дом в Болдине стоял не над речкой, а над прудом. Пруд был устроен благодаря дамбе, перегородившей ручей. Прудов было два – верхний и нижний. А ещё один – при самом въезде к господскому дому.

Болдинский сад огромным не назовёшь. Он располагается возле прудов, охватывая их и сбегая вниз по долгому косогору, который уводит в сторону соседнего села Ларионова.

С верхней точки косогора в промежутки меж деревьев видно это село – избы, крытые соломой, покосившаяся ветряная мельница. Когда дует сильный ветер и она работает, тяжко ворочая крыльями, между порывами ветра чуткий слух улавливает натужный скрип мельницы-работяги.

Обозревать окрестности той стороны можно и с дерновой скамьи, которую устраивал ещё дед Александра Сергеевича в XVIII веке.

Нынешний управляющий держит эту барскую затею в порядке. Говорят, дед Лев Александрович любил сиживать на этой скамье и обдумывать свои хозяйственные дела.

Во втором письме к невесте внук прихотливо помянул этого деда: «Мой ангел, ваша любовь – единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен)».