Большой букет подснежников

Где-то в середине своих записок автор делился таким наблюдением:

«Ежемесячно перед глазами проходит пятьсот лучших людей страны. Из них два, три, пять, десять обязательно говорят о нежных чувствах, о дружбе, о любви, клянутся, зовут… И когда, наконец, из многих один ничего не говорит и ни в чём не клянётся, то именно к нему пробуждается доверие. Хоть бы он в этом и не нуждался».

Это была последняя мирная весна перед войной.

Девушка, выдававшая книги командирам, не ощущала подступавшей грозы. Но она чутко уловила что-то важное в одном из них.

«Он никогда не слонялся в безделье по территории, не торчал часами на садовых скамейках в наблюдении гуляющих… С веранды чудесного дворца отдыха звучала музыка, гремели песни и смех. Его комната была рядом. Но он предпочитал оставаться один у письменного стола или на балконе с книгой».

У библиотекаря Шуры был, конечно, свой, особенный взгляд на мир, на людей и, в частности, на майора-лётчика, который поразил её своей серьёзностью, даже суровостью, холодными голубыми глазами и «некурортным», очень взрослым что ли, – отношением к ней, девчонке.

И вот тут её свидетельство драгоценно.

Я читаю её записки, сделанные сразу, по горячим следам, и не могу не увидеть отца. Да, он был таким в то предвоенное время. Он мог быть только таким – командиром, который отчётливо сознавал, что война с фашизмом «вспыхнет завтра или послезавтра».

Шура записывает один спор.

Она не хочет верить в саму возможность войны, не хочет думать о ней, говорить – это так понятно.

– Война будет истребительная.

– Истребительная? Почему?

– Потому что кто-то кого-то должен будет истребить.

– А мы при чём?

– А при чём эти санатории, создававшиеся годами упорного труда? При чём вся наша жизнь? Наша, понимаете? Всё это может быть стёрто фашистами с лица земли. Как это уже стало с другой мирной жизнью, в Испании.

– Как вы смеете так говорить, товарищ майор? Опубликовано постановление, признающее все слухи о войне с Германией клеветническими.

Он улыбнулся:

– А я разве сказал, что собираюсь воевать именно с немцами? Но война будет в ближайшее время.

– Замолчите. Не смейте так говорить. Вас арестуют.

– Хо!»

Это восклицание, несомненно, было отцовским. Я очень хорошо помню это его «довоенное» «Хо!». Оно звучит у меня в ушах, как будто это я, а не наивная библиотекарша, только что говорил с отцом и записывал поразивший меня разговор.