Большой букет подснежников

И сведения у него были самые горячие, из редакции, те, что только наутро появлялись в газетах.

Я ему читал письма отца.

Каждый раз, приходя с работы, дядя Сева спрашивал, нет ли писем от отца. Свежее письмо мы ещё раз читали вслух. Это совместное чтение сближало нас ещё больше. Ближе дяди Севы не было для меня человека в Куйбышеве. Кроме, разумеется, мамы и родной сестры.

Он снабжал нас газетами и журналами. Каждый вечер приносил пахнущую типографской краской пачку. По моей просьбе в типографии отлили свинцовую плашку – строчку – с моим именем и фамилией.

Однажды он принёс маленькую книжечку, подаренную ему его другом. Она называлась «Стихом и прикладом по фашистским гадам». В ней были сатирические стихи и рисунки. А на чистой странице перед титульным листом сам автор, Пётр Бунаков, изобразил акварелью дядю Севу. Он был очень похожий и очень смешной, стоял с подзорной трубой и разглядывал в неё красавицу.

Рисунок сопровождало такое стихотворение.

О, Сева, друг, приятель Сева!

Любовь сладка, как рафинад.

Ты, Сева, годен для посева,

Но, между прочим, не женат.

На сердце давит жизни проза

И причиняет часто боль.

О, женщины! Одна, как роза,

Другая, как желтофиоль.

Пусть третья будет, как крапива —

Приятен нам любви ожог.

И кружка жиденького пива

Не заменит её, дружок.

Стихи и рисунок очень нравились дяде Севе. Он от души смеялся, когда показывал нам подарок; и отдал его потом на сохранение мне.

Это было в 1942 году. И в этом же году, летом, дядя Сева пришёл однажды домой днём, в неурочное время, возбуждённый.

– Ну вот, дорогие мои, – громко сказал он, – можете меня поздравить. Я ухожу на фронт.

– С вас сняли бронь? – спросила мама, хотя и так было ясно: если бы не сняли, на фронт он бы не уходил.

Но дядя Сева явно ждал этого вопроса.

– Ну, разумеется, сняли! – радостно отвечал он. – Кто же в этом сомневался? Мой редактор? Вы знаете, что он мне сказал? – Дядя Сева глядел на нас весёлыми глазами. – Он сказал, что я дезертирую с трудового фронта. Как вам это нравится?

Он посмотрел на меня, и вопрос мне не понравился. А дядя Сева, перестав улыбаться, сказал другим, усталым голосом:

– Не могу я сидеть в редакции и ездить по области, когда немец лезет к Волге.