Портрет знакомой женщины

А я с похмелья, причём с тяжёлого, сосу валидол, бледный, как Клара Цеткин на допросе у Шелленберга, куда спрятала собрание сочинений Карла Маркса, отвечай, падла, а тут ещё жди в очереди, когда тебя фонендоскопом для понта прослушают… А после этого ещё и в кожвен-диспансер послали – проверить есть ли у меня на половом органе мандавошки, а на залупе шишки, а то, бля, заражу всю районную котельную триппером, будут слесаря с мастерами ходить с замотанными хуями, а дамы с кастрюлями с прокисшим супом, вылить его в унитаз – есть никто не хочет… Конечно, и туда надо отстегнуть баблишка – ещё 60 рублей как с пальмы.

Вот они мне и попались утром, когда вышел из ЦРБ с единственной мыслью – выпить хотя бы кружку пива – поправить психоэмоциональное и физиологическое состояние отравленного накануне алкоголем организма (а он реально где-то отравился), но мысль-то хотя она и присутствовала в голове, однако денег не было, даже на кружку пива, и встретил на площади Труда, как сворачиваешь с улицы Войкова на Московскую вправо, и вот на этой площади с архитектурным монументом из легкосплавного металла – гигантские колосья злаков взметнулись к небу, – встретил Санька со своим батей.

Они, сидели на лавочке в тени американского клёна, в характерной позе людей, страдающих с похмелья: оба скукожились-сгорбились, ноги крест- накрест подогнуты под лавочку, руки локтями лежат на коленях. Оба небриты, лица с нездоровым оттенком с одним выражением на лицах обоих: «Скорей налей стакан а то коньки отброшу!» Поприветствовали друг друга с ходу, как два лондонских бичблузера (т. е. завсегдатая злачных заведений).

Я сразу просёк, что они со мной пребывают в идентичном состоянии, но всё же спросил у Санька пятёрку на кружку пива: «С угара, – говорю, – Санёк. (С «угара» – с похмелья – местечковое арго алкоголиков муромского района.) – Баба моя мне сюрприз устроила. Вчера с ней загудели маленько, выпили бутылку портвейна, и бутылку водки, и пива, ну это как всегда – мало, я её заслал в магазин, дал последний стольник купить ещё бутылку портвейна – ей в основном нравился портвейн, она схватила деньги, ушла, и, с концами.

До этого, две недели назад, когда я ещё стоял на Бирже Труда, ходил туда отмечался, вставать приходилось в три-четыре часа утра, чтобы попасть – так много было народа, ко мне вечером прибежал Санёк. В старых вылинявших техасах, застиранной футболке.