Донесённое от обиженных

Житорова снедала своя страсть, далёкая от радостей приёма пищи, Шаликин казался человеком малоразборчивым в еде – зато журналист оценил по достоинству рагу и соусы.

В четверть седьмого утра Марат, за которым поспевали спутники, молодцевато взбежал по ступенькам сельсовета и, полный злой нетерпеливой энергии, шагнул в комнату, где на брошенном на пол тулупе провёл ночь Сотсков.

– Встать!

Аристарх и без того уже торопливо поднимался. «Ни минуты не спал», – отметил Житоров, всматриваясь в напряжённые, с багровыми прожилками, глаза.

– Ты крепко подумал?

На лице Сотскова появилось подобие улыбки, что вызвало у Вакера мысль: «Юродствует?»

– Всё зависит от тебя! – говорил Марат казаку. – Два слова о Нюшине – и иди домой к жене, к детям. Ведь как обрадуются!

Сотсков смиренно-сожалеюще развёл руками:

– Я бы рад всей душой, но не врать же…

– Нет! Мне нужна правда!

– Дак всё уже сказал.

Житоров произнёс неожиданно мирным тоном, со странным безразличием:

– Сволочь ты. Не жалко тебе семьи.

Иди в машину и потом не жалей, если не вернёшься!

Сотсков без суеты надел полушубок и вышел. Дверца «чёрного ворона» захлопнулась за ним. Марат, идя к эмке, приостановился и, вспоминая, поглядел по сторонам:

– Дом хорунжего тогда, я знаю, отдали бедняку…

Один из милиционеров услужливо пояснил:

– Ну да! Потом он сгорел. На том месте построили дом, где вы ночевали.

13

Хорунжий с женой с утра собирались в дорогу. Станицы не поднялись общей дружной силой – через несколько дней сюда беспрепятственно придут красные каратели.

Нетрудно представить, что Прокла Петровича Байбарина ожидает смерть не из лёгких. Это его послушались самые обстоятельные, умные казаки, каких набралось в Изобильной и в ближних местах до полутысячи… Побитые ими отрядники свалены в наспех выкопанную яму.

Не одни Байбарины уезжают; тут и там грузят на возы поклажу. Станичники, которые оружия в руки не брали, глядят на отъезжающих со вздохом: какие тех ждут скитания по чужим бесприютным краям… Что самим впору бежать – не понималось.

Весной 1918 революция ещё не приучила к истине: у нагана своя арифметика, а чтобы перед его дулом невиновным оказаться, – на то замечательное требуется везение.

Хорунжий запряг в тяжело гружённую телегу двух рослых рабочих коней. В возницы подрядил работника из иногородних – неженатого, склонного к перемене мест малого лет под сорок Стёпу Ошуркова, любившего, чтобы его звали Степуганом.