Петушки обетованные. В трех книгах

Огород кормил.

Много людей приезжало к отцу Николаю со всей страны – с Украины, Урала, Сибири. Он знал, с кем и как говорить, находил ключик к сердцу каждого. Бывало, что и шутил, но в каждой шутке было зерно истины.

Распорядок в доме был железный. В семь утра поднимал близких на молитву, потом весь день в трудах, а вечером обязательное чтение священных книг. Заставлял иногда пересказывать прочитанное, как в школе. После вечерней молитвы никаких разговоров, всем спать.

Все дела свои житейские вершил отец Николай с молитвой на устах, а когда молчал, как схимонах пребывал в постоянной сердечной молитве.

Отца Николая нельзя причислить к иереям старой школы. Он стал священником в наше время, когда ему было под шестьдесят. Отец Николай был призван на служение Богу по великой чистоте своего сердца и души, и, конечно, знал и видел то, что нам неведомо. Мы можем только повторить: Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят (Мф. 5, 8).

Да, он умер, но одновременно он рядом с нами. Ниточки-связи наши не рвутся.

Август 1995 – июль 1998 года

Аленький цветочек

На третьей седмице Великого поста хоронили старого служителя храма дядю Мишу. Его знали все Петушки, но попрощаться пришли немногие, только те, кто ведал, что это за человек. Жил он для окружающих мирян незаметно, скромно вершил свои житейские дела и на 91-м году жизни тихо отошел ко Господу. Успел попрощаться с детьми, внуками, незадолго до смерти исповедаться, причаститься и собороваться.

Гроб стоял напротив царских врат. Стройно пел хор, украшенный кряжистым басом иеромонаха Афанасия, бывшего клирика нашей церкви, а затем наместника Свято-Успенского Космин-Яхромского монастыря. Он чудесным образом в день похорон оказался в Петушках. Стоявший вокруг гроба народ со свечками в руках скорбно внимал. Настоятель храма протоиерей Андрей неспешно и торжественно служил, особо выделяя ключевые моменты.

На старинных полотенцах под печальный звон колоколов несли гроб на кладбище. Печальны были и светлые березы, хранившие стылый воздух последнего пристанища людей от прогретой суеты мартовского дня, и эти ежедневные свидетели людского горя временами всплескивали у могилы ветвями.