Сто чудес

Из-за того, что ей пришлось бросить пение в театре, она осталась несчастной и ожесточенной на всю жизнь, продлившуюся недолго.

Я называла Паулу «Бабичка» («Бабушка»). Хотя сама она музыкой не занималась, но часто брала меня в театр. Сперва, с шести лет, на детские утренники, потом на оперетты и балеты, позже на оперы, среди которых первой стала «Кармен», которую я тогда обожала за музыку и патетичность. С нами ходила и Дагмар, а еще наша кузина Эва Шенкова. Нам нравилось абсолютно все.

Бабушка была связана с несколькими благотворительными организациями, среди них – Общество чешских дам и девиц и фонд поддержки бедных еврейских студентов.

Она помогала Ассоциации камерной музыки устроить сезон скрипичных квартетов, а Квартету Колиша – исполнить цикл бетховенских симфоний. Каждый год мы абонировали семейную ложу на Весенний оперный фестиваль. Меня пленяло зрелище того, как музыканты извлекают прекрасные звуки из своих инструментов, и у меня возникло в конце концов настойчивое желание тоже стать музыканткой.

Меня настолько опьяняло предвкушение каждого нового исполнения, что я почти заболевала от восторга и, входя в ложу, просто забывала дышать.

НЕСМОТРЯ НА ТО, что моя мать происходила из религиозной, пускай и неортодоксальной, иудейской семьи, мы особенно благочестивыми не были. Ее отец пел на иврите во время Пасхи и в вечер Седера, но никто из нас не придерживался правил кошрута и не говорил на идиш. Зато все употребляли чешский и немецкий языки. Мы были совершенно ассимилированными.

Отец не жил в Вене и не слишком хорошо знал немецкий, ему было не по душе, что чешские евреи говорят по-немецки в кафе, ведь он думал, что это отделяет их от прочих жителей Чехии. Он был убежденным атеистом, никогда не закрывавшим магазин в субботу, однако он и не нападал на скромную веру моей матери.

Когда мать шла в синагогу в Йом-Кипур, отец приносил ей туда цветы. Наша домохозяйка Рези, которую называли Эмили и которая была чешкой и пылкой католичкой, напоминала отцу: «Вы должны отнести цветы Мадам Ружичковой».

А когда он выходил с букетом из дому, она бежала за ним вдогонку со словами: «Господин Ружичку, вы же не надели шляпу!» Отец совсем не знал еврейских обычаев, но любил маму и поэтому отправлялся в синагогу.

Для меня, подраставшей тогда, почти ничего не значило то, что я еврейка, я не думала, что чем-то отличаюсь от других, хотя и ходила с матерью в синагогу на важнейшие праздники. Так же обстояло дело и с Дагмар.