К берегам Тигра

– Ничого, абы кони донесли.

– Донести-то донесут, да как вынесут? – качает головой вахмистр.

– Не лякай, вынесут. А ты що, уже отломил[19 - Казацкое выражение: «испугался».]?

– Никак нет, вашскобродие, я-то не отломлю: небось не первый раз по тылам гуляем.

– Ну то-то! Что еще?

– Да, кажись, все.

– Добре! Ступай спать. Нам с тобой с утра ще работы наберется.

– Спокойной ночи, ваше высокоблагородие.

– Спокойной ночи, Лукьян.

Гамалий поворачивается ко мне:

– Вот сукин сын Востриков.

– Да он, вашскобродь, шныряет везде, как кобель. Чуточки услышит, как кто сбрехнет, а он все на ус мотает. Другому и в голову не придет послухать, что это там люди гуторят, а у Вострикова душа не на месте. Все он хочет знать, – говорит Пузанков, раскладывающий мне походную кровать.

– А что, Пузанков, я думаю оставить тебя здесь. Куда тебе с вьюками за нами таскаться, еще убьют тебя где-нибудь. Хочешь остаться здесь, при обозе? – подтруниваю я над своим вестовым.

Он сопит, потом поднимает на меня обиженные глаза и коротко говорит:

– Не желаю!

– Почему?

– Да так, не хочу! Куды сотня, туды и я.

– Да дурень, а вдруг не дойдем да все погибнем.

– Ну-к что ж! У меня в сотне брат, шуряк да двое дядей. Куды они, туды и я. Не желаю при обозе!

– Ну, ладно, смотри, потом не пеняй.

Он удовлетворенно смеется и хвастливо говорит:

– Чего пенять-то? Не на кого жалиться. Я, вашбродь, даром что денщик, а человек я рисковый.

– Тебе бы в строй, – смеется Химич.

– А что, может, я сам за храбрость до прапорщика дойду, – отрезает Пузанков.

Мы смеемся. Химич, недовольный таким сравнением, говорит:

– Ну, это мы поглядим, когда в бой попадем. Небось тогда спрячешься, коням хвосты пойдешь подкручивать.

– Ну там посмотрим, – решает Гамалий. – А теперь айда спать.

Пузанков уходит. Химич тушит свет, и через минуту он и Гамалий мерно храпят. Я хочу вызвать в памяти образы близких мне, родных людей, но сознание помимо моей воли покидает меня, и я погружаюсь в глубокий, без сновидений сон.

Еще совсем темно. Звезды лишь слегка поблекли на небосводе. До рассвета еще часа полтора, но сотня уже проснулась. Казаки возятся у коновязей, мелькают фигуры, слышатся вздохи и отчаянные зевки.

– Куцура, не бачив мово коня? – спрашивает кто-то из темноты.

– Ни. А що?

– Та нима його нигде, провалився скризь зимлю.

По парку движутся тени.