Княжна Тараканова (сборник)

 – Он призывает имя Божье! – прибавила она, подняв глаза на образ Спаса, висевший на стене, у ее изголовья. – Он! Да ты, наверное, утроил и все эти мучения, всю медленную казнь! А у вас еще хвалились, что отменена пытка. Царица этого, наверное, не знает, ты и тут ее провел.

– Успокойтесь… скажите, кто вы? – продолжал Орлов. – Откройте мне. Я умолю государыню; она окажет мне и вам милость, вас освободит…

– Diavolo![6 - Дьявол! (итал.).] Он спрашивает, кто я? – проговорила, задыхаясь от прилива нового бешенства, княжна.

Она неистово закашлялась, упала головой к стене и смолкла.

«Вот умрет, не выговорит», – думал, стоя близ нее, Орлов.

– В богатстве и счастье, – произнесла, придя в себя, пленница, – в унижении и в тюрьме, я твержу одно… и ты это знаешь… Я – дочь твоей былой царицы! – гордо сказала она, поднимаясь. – Слышишь ли, ничтожный, подлый раб, я прирожденная ваша великая княжна…

Смелая мысль вдруг осенила Орлова. «Эх, беда ли? – подумал он.

Он опустился на одно колено, схватил исхудалую, бледную руку пленницы и горячо припал к ней губами.

– Ваше высочество! – проговорил он. – Элиз! Простите, клянусь, я глубоко виноват… так было велено… я сам находился под арестом, теперь только освобожден…

Пленница молча глядела на него большими, удивленными глазами, прижимая ко рту окровавленный кашлем платок.

– Умоляю, нас, по истине, торжественно обвенчают, – продолжал Орлов, – станьте моею женой… Все тогда, ваше высочество, дорогая моя… Элиз!.

– Вон, изверг, вон! – крикнула, вскакивая, арестантка. – Этой руки искали принцы, короли… не тебе ее касаться, – заклейменный предатель, палач!

«Не стесняется, однако! – подумал обер-комендант Чернышев, слышавший из-за двери крупную французскую брань и проклятия арестантки. – Уйти поздорову; граф еще сообразит, что были свидетели, вломится в амбицию, отомстит!»

Комендант ушел.

Тюремщик, стоявший с ключами в коридоре и также слышавший непонятные ему гневные крики, топанье ногами и даже, как ему показалось, швырянье в гостя какими-то вещами, тоже отошел и прижался в угол, рассуждая:

«Мамзюлька, видно, просит лучших харчей, да, должно, не по артикулу, – серчает на генерала… ох-хо! куда ей, сухопарой… все щи да щи, вчера только дали молока…»

Бешеные крики не прерывались. Зазвенело брошенное об пол что-то стеклянное.