Звезды Эгера. Т. 2

– Разве вы не знакомы? – удивленно спросила Эва.

– Когда-то были знакомы, да уж давно не встречались.

Хозяйка ввела гостя в комнату. Там стоял полумрак и приятно пахло лавандой. Эва отворила ставни. Видно было, что это гостиная. На полу – турецкие ковры. У стены – диван, покрытый медвежьей шкурой. Возле окна – конторка и книжный шкаф, а в нем не меньше сотни книг в кожаных переплетах. На стене – портреты. Портрет старика Цецеи в шлеме, писанный в ту пору, когда у него волосы были еще черные; портрет косоглазой жены Цецеи в шали, расшитой золотом.

Потом пожелтевшее изображение Христа в ореховой раме; дальше – шаловливое личико девушки, очень похожей на хозяйку дома, и рядом портрет Гергея Борнемиссы. Тонкие черты смуглого, как у цыгана, лица. Большие глаза светятся умом и юношеским задором. Усы подкручены, подбородок окаймлен круглой, мягкой бородкой. Волосы отпущены до плеч.

С интересом разглядывая портрет, Тамаш Балог кивал головой:

– Бравый, красивый мужчина! Сколько же ему лет?

– Двадцать шесть.

– И у вас такой большой сын?

– Мы уже восемь лет женаты, – с улыбкой ответила молодая женщина. – Совсем еще детьми поженились.

Господин Тамаш снова взглянул на портрет:

– А правда, что господин витязь бывал и в Константинополе?

– Конечно, правда. Я тоже была с ним.

– Есть у меня знакомый турок, он рассказывал о нем. Мэндэ-бей. Огромный такой мужчина. Ваш супруг оказал ему однажды большую любезность.

– Мэндэ-бей? Никогда не слышала этого имени.

– Может быть, ваш супруг поминал Хайвана? Прежде этого турка звали Хайваном.

Эва улыбнулась:

– Хайван? Как же не знать! Я тоже видела его.

Тамаш Балог еще раз устремил взгляд на портрет, долго смотрел на него, насупившись и молча кивая головой, словно прощался с ним. Потом поклонился и, пятясь назад, вышел.

Снова в сердце Эвы зашевелилось тягостное чувство. Такое же, как в ту минуту, когда Тамаш Балог прикоснулся к ее ребенку. Тем не менее она проводила гостя до самой лестницы веранды.

Он шел все время по правую руку от нее. Так идут обычно крестьяне. На прощанье отвесил глубокий поклон, что свидетельствовало о благородных манерах. Из дверей вышел пятясь – на турецкий лад.

Эву что-то беспокоило, но она стала корить себя за это: «Нехорошо думать дурно о несчастном! Он одноглазый, потому и взгляд у него какой-то змеиный».

Она снова села за шитье и запела, чтобы отогнать тревогу. В саду пела служанка – Эва подхватила ту же песню.