Рейх. Воспоминания о немецком плене (1942–1945)

Пленные других государств носили собственную обувь. В колодках нельзя было бежать, они слетали с ног на ходу. Быстро идти тоже не было никакой возможности. Для охраны почти 80 человек требовалось только два-три конвоира. В слякоть и дождь, в снег и жару колодки верно стерегли нас. Когда колонна в 76 человек шла на работу, то вся деревня слышала. Наши колодки громыхали по булыжникам. Зимой многие падали: колодки скользили по льду» (цит. по: Полян П. М. Жертвы двух диктатур: жизнь, труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине.

2?е изд., перераб. и доп. М., 2002. С. 253). В такой обуви, естественно, было трудно совершить побег, о чем упоминает Н. В. Ващенко, замечая по этому поводу: «Первое, что приготовлялось к побегу, – это обувь» (Ващенко Н. В. Из жизни военнопленного // Палий П. Н. В немецком плену. Ващенко Н. В. Из жизни военнопленного. Париж, 1987. С. 270).].

В полдень явился фотограф из гештапо. Посадив пленягу на табуретку, он совал ему в руки большую черную дощечку (30 ? 40 см), которую заставлял плотно прижимать к груди.

На дощечке мелом выведены фамилия и номер.

Голод подретушировал наши лица: молодые красивые парни выглядят дикими людьми. Конечно, приложит старания и фотограф-гештаповец. Очень возможно, что эти снимки поместят в немецком журнале с подписью: «Типы русских солдат и офицеров». А рядом, для сравнения, напечатают художественно исполненные портреты откормленных, вылощенных немецких вояк. Взглянет какая-нибудь Гретшен[342 - Гретхен (уменьшительно-ласкательное от Маргарита) – так звали возлюбленную Фауста, и это имя превратилось в нарицательное, как обозначение красивой немецкой девушки.

] на наши воспаленные лики и воскликнет:

– О, хайлиже Мари, вы шреклишь! Зинд кайне меншен[343 - О, святая Мария, какой ужас! Ведь это совсем не люди.].

Обермайстер поймал Вершинина и Сергея Ильяшенко: они систематически делали брак, тщательно его маскируя. Инженер орал, топал, угрожал отсылкой в гештапо, тюрьмой, штрафным и даже каторжным лагерем.

Действительно, достаточно одного его слова, чтобы любого из нас не только упрятали в Бухенвальд, но и отправили на виселицу. Ведь мы, русские военнопленные, фактически вне закона. Нет никаких правил, которые охраняли бы нашу жизнь и ограничивали произвол властей.

К счастью для Вершинина и Ильяшенко, альтешеф[344 - Старый шеф.] болен. Инженер же ограничился сравнительно мягким наказанием: он заключил их на трое суток в карцер.