Зяблики в латах

 – С такой бы, знаете, ночку провести! А?

Юнкер Рынов злыми глазами посмотрел на есаула, повернулся и лег на другой бок к нам спиною.

…Зажглись голубые ночные лампочки. Вечерние – желтые – уже потухли. К окну склонилась луна. Ее лучи, сплетаясь с голубым светом лампочек, ползли между койками, цепляясь за края серых одеял. Под койкой юнкера Рынова они отыскали брошенную на пол гармонь-двухрядку и, упершись, остановились.

– Санитар! Утку! – просил кто-то. Я встал, взял костыли и вышел.

Когда я вернулся, раненые в палате возбужденно разговаривали.

– Поручик! Нами взят Орел! – объявил мне есаул. – Теперь – Тула, Москва – и кончено. Создать бы только твердую, как на фронте, власть.

Я молчал.

– Что ж вы молчите, черт порви ваши ноздри! Поручик?

Я лег на койку, не спрашивая есаула, как понимает он слова «твердая власть».

Ночью я не мог уснуть. Опять болела нога, почему-то гораздо ниже ранения. Ступня тяжелела. Мне казалось, она камнем лежит на тюфяке. Стиснув губы, я упрямо смотрел на голубой потолок.

Сестра Кудельцова, в ту ночь дежурная, бесшумно обходила палату.

– Что, юнкер, не спится? – остановилась она над койкой моего соседа.

– Не спится, сестрица. Мысли мешают. И все о вас и о вас… Вы, может быть, присядете? Я вам свои новые стихи почитаю…

«Час от часу не легче! – подумал я. – Гуманист, гармонист, поэт… – еще кто?»

Боль в пальцах понемногу сдавала.

– «Чаша страданий испита, – минуты через две вполголоса читал уже юнкер. – Хоть бы любовь испить!.

Только в огне ведь можно так беззаветно любить.

Милая! Свет мой тихий! Дай мне руку твою!

Буду о ней я помнить в каждом новом бою!

Я повернулся на бок и, чтобы не слышать стихов юнкера, ушел с головою под одеяло. Уснул. Но под одеялом было душно. Нога опять заболела, и вскоре я вновь открыл глаза.

Никогда не буду так молиться, –

все еще нараспев читал сестре юнкер, –

Как пред жарким боем за тебя…

Может, вам когда-нибудь приснится,

Как страдал я, родину любя…

Вы с крестом, а я с мечом разящим.

Мы идем, чтоб именем любви

Встретить день и с солнцем восходящим

Новый храм воздвигнуть на крови…

Кажется, я застонал.

– Что, больно, поручик? – И сестра Кудельцова быстро поднялась с койки юнкера и склонилась надо мной.

– Теперь уже легче, сестра, – сказал я, поворачиваясь. Юнкер больше не читал.

Много месяцев спустя, уже при Врангеле, после боя с конницей Жлобы, вспомнил я еще раз стихи юнкера.