Камо грядеши

Теперь отовсюду слышится: «Скандал! Скандал!» – возможно, что Вейентон кое-что приврал, но я хорошо знаю наших отцов и наших женщин и уверяю тебя, что все это бледнее, чем в действительности. Каждый ищет со страхом себя в этих записках и с тайной радостью – своих друзей. В книжной лавке Авируна сто писцов пишут под диктовку – успех книги обеспечен!

– На тебя намеки там есть?

– Да, но автор промахнулся, потому что я в одно и то же время и хуже и менее пошл, чем он представил меня. Мы здесь давно потеряли сознание того, что хорошо и что дурно, – и мне порой, право же, кажется, что между этими понятиями вообще нет разницы, хотя Сенека, Музоний и Трасей притворяются, что видят ее.

Мне это безразлично. Клянусь Геркулесом, я говорю, что думаю! Но я сохранил за собой одно преимущество, я знаю, что безобразно и что красиво, а этого хотя бы наш меднобородый поэт, наездник, певец, танцор и лицедей не понимает.

– Мне жаль Фабриция! Он был прекрасный товарищ.

– Его погубило самолюбие.

Все его подозревали, но никто не знал наверняка, а он сам не мог удержаться и говорил всем о своем авторстве под величайшим секретом. Ты слышал об истории Руфина?

– Нет.

– Перейдем в прохладную комнату, мы там остынем, и я расскажу ее тебе.

Посреди фригидариума[7 - Фригидариум – прохладная комната в бане.] светло-розовый фонтан разносил запах фиалок.

Усевшись в нишах на шелковых простынях, они остывали. Некоторое время молчали. Виниций задумчиво смотрел на бронзового фавна, который, перегнув к себе через плечо нимфу, жадно искал губами ее губ.

Потом он сказал:

– Этот фавн прав. Вот лучшее в жизни.

– Приблизительно! Но ведь кроме этого ты любишь еще войну, которой я не люблю, потому что в походных шатрах ногти ломаются и перестают быть розовыми. Впрочем, у каждого свое пристрастие. Меднобородый[8 - Меднобородый (лат. Ahenoburbus) – родовое прозвище фамилии Домициев, к которой принадлежал Нерон.] любит пение, особенно свое собственное, а старый Скавр – свою коринфскую вазу, которую он целует, если не может заснуть.

Края этой вазы уже лоснятся от его поцелуев. Скажи, ты не пишешь стихов?

– Нет, я не написал ни одного гекзаметра.

– И не играешь на лютне? Не поешь?

– Нет.

– На колеснице ездишь?

– Когда-то состязался в Антиохии, но без особого успеха.

– Тогда я спокоен за тебя. К какой партии принадлежишь в цирке?

– К зеленым.

– В таком случае я могу окончательно успокоиться.