Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

У него был вид стервятника, которому очень долго не перепадал вожделенный кусочек падали, отчего у хищника сдали нервы.

– Садитесь, – сказал шеф.

Я сел.

– Как съездили в Питер?

– Нормально, – ответил я. – Вы читали мой материал?

– Да. Прекрасная статья. Правда, превосходная, – сказал шеф-редактор. И добавил: – У нас с вами всегда были добрые отношения.

Я кивнул.

– И я всегда относился к вам справедливо. Согласны?

– Согласен, – подтвердил я.

– Вам известно, что мы всегда высоко ценили вас никкак работника.

– Да, – подтвердил я. – Наверное, потому я до сих пор и нахожусь здесь.

– Правильно.

Он выдержал паузу, повернувшись ко мне спиной и что-то разглядывая за окном. Потом вновь посмотрел на меня.

– Вы знаете, выпускать научно-популярный журнал плюс хорошо иллюстрированный – дело тонкое, – произнес шеф, перекладывая кипу газет с одного угла стола на другой. – Я прагматик и полагаю так: или ты умудряешься вести дело, несмотря на то, что на тебя жмут со всех сторон, в противном случае ты сходишь со сцены и отправляешься выращивать картошку куда-нибудь в Брянск.

Я промолчал.

– Я держусь, как непотопляемая АПЛ (атомная подводная лодка), – сказал редактор и вновь сделал паузу. – Проблема в том, что приходится угождать всем. Чтобы сохранить наш корабль на плаву, надо два условия: публике было бы интересно читать, а сам журнал – коммерчески выгоден. И чтобы у хозяев не вызвать раздражение, – ведь они оплачивают все счета и дают вам гарантию не вылететь назавтра на улицу без штанов.

– Понимаю, шеф, – кивнул я. – Ну и адова у вас работёнка.

– Знаете, Рудольф, – сказал редактор, – иногда случается, что на одной чаше весов – интересы читающего народа, а на другой – интересы хозяев.

Тогда приходится идти на компромиссы. Иначе всё пойдём на дно. Не сочтите меня любителем компромиссов. Ну, вы понимаете… Но я реалист. А хочешь жить – умей вертеться.

Я никак не мог сообразить, к чему он клонит. И, по мере того как он развивал свою мысль, я все больше и больше убеждался в том, что мне глубоко безразлично, какой оборот примет наша беседа.

– Да, – поддакнул я начальнику.

– Ну так вот, – продолжал редактор, – позвольте мне высказаться начистоту. Не знаю, во что вы там впутались, да и знать не желаю. Ваша политическая деятельность – ваше личное дело, Рудольф. С кем вы сейчас: с левыми, с правыми или с либерал-демократами – мне всё равно. Хотя я полагал, что с политикой вы давно покончили.