Сказания новой Руси. Рассказы, сказки, памфлеты, эссе

Сижу и спрашиваю себя: «Исполняет ли, негодник этакий, мои наставления?»

И тут мои мысли о сынульке прерывает истошный визг. По голосу знаю: это – Анька. Что было до этого? Понятия не имею. Но сейчас…

– Сдурела, да? – вопит Анька, обращаясь к подружке. – Как язык повернулся? Да мой муж!..

Верка хладнокровно прерывает:

– Твой муж – лошара необыкновенный.

– А твой, – Анька задыхается от возмущения и не может сразу подобрать слово пообиднее, – лопух развесистый, идиот, которому баба навесила преогромные рога.

– Ну, насчет рогов – не будем, – все также, проявляя олимпийское спокойствие, отпарировала Верка. – У моего всего лишь рожки, а у твоего – развесистые, оленьи. Вспомни, как ты во время прошлого отпуска спала в номере одновременно с двумя турками. Ну, вспомни: хорошо отделали тебя, не так ли? Сама мне признавалась, что тебе сильно понравилось и что ты готова повторить тот же сценарий, но теперь не с турками, а с арабами. Это ты говорила, что у них невероятной величины…

– Ты… Ты… Сучка, что говоришь, а? Если бы знал твой Лёшка, что ты в позапрошлом году каждую ночь меняла ё….

Только сейчас Верка не сдержалась, подскочила к Аньке и вцепилась в волосы. Началась между ними потасовка.

А наши мужики? Нет бы разнять… Они, забыв про футбол и рыбалку, глядят и ржут: получают от услышанной информации и от зрелища удовольствие.

В разгар битвы подруг в кабинете появился шеф. Прошел и сел в свое кресло.

– Все – по местам!

Мы, не ожидая ничего хорошего, теснясь в дверях, кинулись наутек.

К концу дня мы знали, что шеф принял решение: тотчас же уволить обеих драчуний. Они ушли. Я с ними не виделся больше и не знаю о дальнейшей судьбе. Краем уха слышал, что мужья, ни о чем не подозревая, по-прежнему без ума от жен. Значит? Мужья в неведении об истинной причине ухода с работы их любимых.

Душитель

Тарас Григорьевич Кулёмин как-то раз (черт его дёрнул) залез в томик Александра Сергеевича… Того самого… Классика… Нет-нет, не Грибоедова, а Пушкина.

«Души прекрасные порывы».

Судьбоносная строчка. И, главное, Кулёминым понята и прочувствована до конца.

Далее читать не стал.