Москва за нами

Придешь к сестре – выгоню. Так и знай». И корявая подпись: «Степанида».

Не стал он ходить к сестре ее Ольге и выяснять свои отношения с женой…

Вот после этого и жил Василий Ильич как знал, одиноким бобылем. Постарел, замкнулся. Его угрюмый вид отпугивал людей, прежде знавших его по заводу.

2

3 июля 1941 года на автозаводе собрали коммунистов и ознакомили с постановлением Военного совета округа от 2 июля: «О добровольной мобилизации в дивизии народного ополчения». Гришин подал заявление первым. А через две недели, 16 июля, нескольких старых коммунистов их завода, в том числе и Гришина, вызвали на бюро МК и МГК и зачитали постановление об утверждении заместителями командиров дивизий и полков.

…В красноармейском обмундировании, с солдатским сидором за плечами он и пошел на квартиру Оболенских. «Как бы там ни было, а надо попрощаться. Не в командировку, а на войну, – думал он, – ссора ссорой, но почти четверть века вместе прожили.

Гришин неуверенно переступил порог квартиры Оболенских. К нему бросились Марина и Лёна.

– О, кто у нас! Степанида Ивановна, поглядите… Раздевайтесь, дядя Вася. Садитесь с нами обедать.

Марина сняла солдатский сидор, Лёна взяла у него фуражку защитного цвета.

Но Василий Ильич не решался следовать дальше и топтался на месте, пока ему не сказала Степанида:

– Ну, раз пришел, Аника-воин, проходи, садись с нами отобедать.

Василий Ильич отпустил пышные усы и был похож чем-то на Буденного. Он положил большие натруженные руки с крупными потрескавшимися пальцами, от которых пахло железом и машинным маслом, на стол.

Степанида, видать, накоротке всплакнула. Вышла с кухни с припухшими, красными глазами, молча поставила перед ним рюмку водки, соленые огурцы и налила всем по тарелке щей.

Василий Ильич молча выпил, закусил огуречной долькой и принялся шумно хлебать щи, изредка поправляя хлебом усы.

Погруженный в свои раздумья, он сидел, ел и, казалось, не замечал никого из тех, кто был с ним за столом. Степанида украдкой косилась на мужа. Отощал заметно без ее заботы. Никогда он не отличался разговорчивостью, а сейчас и вовсе выглядел каким-то угрюмым. «Бирюк бирюком, – подумала Степанида. – На войну, чай, уходит, мог бы и поговорить о чем-нибудь.