Годы испытаний. Честь. Прорыв

«Везешь на себе, как вол, всю партийную работу, и тебя же ругают. И Канашов еще напирает…»

Несколько раз он намеревался зайти к командиру полка для разговора и каждый раз отговаривал себя. Но затем подавил чувство обиды и зашел.

– Здравствуй, Михаил Алексеевич. Хочу с тобой посоветоваться…

– Присаживайся, – сказал ему Канашов.

– Вот вчера на бюро ты упрекал меня – Чепрака копирую, единоличник в партийной работе…

– Конечно, единоличник.

– А на кого, разреши спросить тебя, мне сейчас в бюро нашем опираться? Парторг без году неделя как прибыл, большинство членов бюро в командировках, на заданиях и учениях… Один я как перст.

– Помнишь, на отчетно-выборном собрании за что коммунисты критиковали прежнего парторга?

– Собрание без критики – что борщ без соли, – усмехнулся замполит. – Мало указать, что плохо, а вот как сделать, чтобы хорошо было…

– Вот тебе соль: больше людям доверять надо, не нарушать принципа коллективности в работе бюро.

– Да это-то так… Но и Ларионов какой-то, я тебе скажу, странный… Журналист… Вот его и тянет на острую тему. Ему бы с партийным хозяйством начать знакомиться, а он в дело с Мироновым встрял. Весь день потерял в батальоне, когда и без него разобрались. Чудак. Думает, все так просто… Поехал, поговорил и сразу скоропалительный вывод: Аржанцева обвинил, как коммуниста, ротную комсомольскую организацию тоже и Миронова заодно.

– Зря, Федор Федорович, зря удержал ты его.

– Это почему же?

– Да потому. Даже хорошо, что так. Пусть с коммунистами знакомится не по карточкам учета, а по их службе. Там виднее, кто из себя что представляет. Скорее узнает людей, ясней поймет полковые наши болезни.

Канашов закурил и задумался.

– Скажи ему, пусть семью привозит, – посоветовал он.

– А с квартирой как же?

– Две комнаты у Русачева только что добился…

Шаронов решил, что сейчас наступил самый подходящий момент поговорить о семейных делах и самого Канашова.

– Я давно хочу спросить, Михаил Алексеевич, что у тебя с семьей?

Канашов поднял голову и, глядя в упор на Шаронова, поморщился.