Письма странника. Спаси себя сам

Тут вот этот стих-поэма и попалась.

Ах Ты, гой еси, добрый молодец,

Николай, Ты сын Афанасия.

Раззудись плечом, да махни рукой,

Да надень скорей сапоги свои,

Сапоги свои с микропоркою.

И штаны надень ты техасские,

Подпояшь ты их ремнем кожаным.

Ремнем кожаным да узорчатым.

И суконную робу белую

На себя надень дефицитную.

Робу белую в клетку крупную.

В клетку крупную да с горошиком.

По рукавчикам порасшитую,

По груди по всей пораскрашену.

Оберни скорей, добрый молодец,

Ты Никола, сын Афанасия,

Шею белую да умытую

Голубой тесьмой в красну крапинку.

И кафтан накинь ты поверх ее

Из муравленой из синтетики.

И колпак надень на кудрявую

Ты на буйную на головушку.

Расписной колпак с нитью шелковой,

С нитью шелковой со рисуночком.

На плечо накинь на широкое

Шубу новую да дубленую.

И на двор иди о семи верстах.

И дружину там Ты свою скликай

Да хоробрую, богатырскую,

Чтобы шли они и несли к столу

Всяку рыбину из заморских вод:

Щуку крупную, да карасиков,

Рыбу семжинку, да белужинку,

Осетринку чтоб не забыли бы…

И так далее на нескольких страницах – довольно остро.

Было там и начальство повыше нашего. Оно и усмотрело крамолу. Все же понимали, откуда такое богатство на столе, – номенклатура-то жила (да и сейчас живет) в другом государстве, чем простой люд.

Ну пригласили тебя, простофилю, за стол – так ешь молча, не выступай.

Неловкое молчание кто-то загладил веселым тостом. А через неделю почувствовал я легкое давление на себя со стороны замдиректора – дородной женщины, привыкшей к «почету и уважению».

Но благо, что Николай Афанасьевич был человек хороший и добрый, и не без юмора. Он и поставил все на должное место.

Помню, через несколько лет, когда я не работал уже во Дворце культуры, когда отпустил бородку, которая до неузнаваемости может изменить облик человека, проходя мимо Дворца, жил-то рядом, просто решил посмотреть – как там теперь дела.

Потянуло вдруг пройти за кулисы сцены и вдохнуть какой-то специфический аромат места, на котором живет все же творчество, а не чиновничье шарканье полуботинок и туфель.

Да и так соскучился я по веселому этому народу – культработникам, аж сердце защемило.

Посидел и в пустом зрительном зале, тишина которого для меня была наполнена звуками радости и отдохновения.

И пошел я из зала.

А директор Дворца навстречу – спешил куда-то. Столкнулись на лестнице – я вверх, а он – вниз спускался.