Мы будем вместе. Письма с той войны

Нечаянно слава (популярность местного масштаба, которую я принял за славу) озарила меня.

Я работал уже воспитателем и вожатым детколонии, вошёл в члены бюро райкома.

Был 1927 год. Безработица, НЭП, есенинщина.

На бюро райкома разбирали дело о бытовом поведении Н. Обвинив её в проституции, её исключили. Мой протест, и ещё одного, потонули в море презрения. Помню, меня трясла малярия – я ушёл на двор, лёг на смолистые доски и решил написать в стенгазету:

Только спустится солнце – и с грустью она

На крыльце о былом вспоминает,

А на небе с насмешкою смотрит луна,

Караульщик лениво шагает.

Так недавно она в комсомоле была,

В районе работала дружно,

А в райкоме примерной и честной слыла,

А теперь… теперь стала ненужной.

У родных кое-как по-собачьи жила,

Все работу искать посылали,

А когда услыхали, что «нет, не нашла»,

Как чужую, из дома прогнали.

Обратилась в ячейку – нельзя ль, мол, помочь?

Ей в ячейке работы не дали.

И затмилася жизнь молодая, как ночь,

И с тех пор её редко видали.

Вспоминает она, как она продалась,

Как она в этот омут спустилась.

Перед вами она – словно спать собралась

Мёртвым сном – до поры износилась.

Вот вчера на бюро разбирали дела,

Так её для допроса призвали.

Безбоязненно нервнобольною пришла,

А её проституткой назвали…

И т. д.

Поместили в стенгазету, а девчата чуть не разнесли райком. Булатов ругался:

– Дёрнул чёрт тебя цицеронить.

Слабенькая вещь, но по тому времени, моему возрасту и соцположению она казалась острой.

Продолжение следует.

Перешёл на работу в школу преподавателем ИЗО

(без даты)

Поощрённый успехом (о мёд славы!), я разразился залпом кабацких стихов.

…Скучно мне в омуте жутком

Завершать свой недолгий путь.

Я готов сегодня проститутке

Исцарапать до крови грудь.

Конечно, грудь я никому не царапал, к проституткам не ходил, но меня радовала эта человеческая слава, и писал в этом духе, читал стихи «замогильным» неестественным голосом. Девушки жалели меня.