Театр «Глобус». Роман

Между ними на верёвке обычно сушилась постирушка Крата, которая порой надувалась или вздымалась… В студёную пору его одежда и постель сушились в помещении, возле котла, гудящего синим пламенем. Дол, к слову сказать, не любил хозяйские хлопоты; грязное бельё он по случаю брал с собой на свидание, если та была доброй женщиной.

Силикатные стены их жилища были изукрашены автографами гостей и помадными набросками. Крат не любил пестроту, но голая кладка серого кирпича была ещё более скучным зрелищем, и он тоже приветствовал наброски художников, изречения болтунов и росчерки нетрезвых женщин.

Дол первым делом подошёл к висящему календарю и оторвал день: 13 мая.

– Рано рвёшь, день-то ещё не прожит, – заметил Крат с койки.

– Обед съели – день прошёл, – по-солдатски ответил Дол.

– И что мы будем делать? – Крат спросил не шевелясь.

– Читать пьесу.

– Валяй вслух, только без лишних интонаций, без МХАТа, пожалуйста.

– А почему я? – заупрямился Дол.

– Читай, человек-заусенец!

– Тогда ты слушай и вникай, а я буду только читать.

Дол откашлялся и начал: «В столичном Дворце культуры проводится конкурс доброты Рыцарь Человечности».

– Погоди, это комедия? – Крат уставился в давно знакомый грязный потолок, похожий на карту другой планеты.

– Не перебивай.

«В финал конкурса вышли два друга: Первый и Второй».

– Два трупа? – переспросил Крат.

– Два друга! Каждый из них норовит получить от умирающего завещание на квартиру.

– Погоди, тогда получается три персонажа.

– Да замолчи ты, я ж читаю!

– А я вникаю.

– Вот и молчи.

«Сцена первая. Занавес подымается…»

– Подымается или поднимается? – спросил Крат.

– Занавес? Поднимается. Чёрт возьми, я забываю, что волоса подымаются, а занавес поднимается. На самом деле у нас он раздвигается… после замены механизма; я привыкнуть никак не могу. Итак… «Посреди сцены стоит железная кровать, под нею виднеется ночная утка».

– Хорошо сказано «виднеется», – вновь не удержался Крат.

– Слушай! – отбрил его Дол и продолжил. – «На кровати в позе покойника лежит больной, накрытый простынёй до подбородка, его лицо обращено вверх, он говорит, не раскрывая рта, его голос звучит из динамиков: «Никому я не нужен, – произносит больной уныло. – Все ждут, когда я околею и освобожу квартиру. Прощай, солнце! Ты светишь только здоровым, а больные должны заранее привыкать к темноте и одиночеству».