Мост для императора

И даже, как говорят, не столько грабил, сколько оплачивал, выкупал – у него охотничья пушнина там была всякая… Совершал торговый обмен, в общем. А задетые за живое купцы сказали Демидовым, что, мол, Наташка Демидова со своим мужем на дорогах промышляют. И всё. Хоть и прошло 14 лет, и семеро деток народилось, а их нашли и хотели расстрелять. И тогда Наталья встала впереди мужа со всеми детками: «Стреляйте!»

– Собой закрыла?

– Да. Осип Демидов махнул рукой: «А-а. Живите.». И отправил их в ссылку, в Салехард, соль варить.

– За что? – отмахнулся невозмутимый Петр.

– Водку продавал ненцам. А это было строжайше запрещено, потому что ненец моментально спивался. За неделю. У них иммунитета нет к этому делу.

– Как полное имя твоего прадеда?

– Иван Исаевич Тавлов. Его могила вон, у меня в саду.

– Подожди, демидовские времена, а ты говоришь, что в саду у тебя…

– А Иван Исаевич был в третьем поколении от того Тавлова, о котором я тебе рассказываю.

– То есть ты от Натальи Демидовой и Ивана Тавлова через семь поколений стоишь?

– Все верно. А рассказал мне об этом мой прадед, Иван Исаевич, который в моём саду похоронен. Вместе с немцем.

– С каким немцем? – Пётр Федорович, с иронической улыбкой воспринимавший рассказ Лёни, посерьёзнел.

– А вот так. Во время войны это было…

– Расскажи.

– А что рассказывать? Ему было 83 года, когда умер.

– От чего?

– От ран, наверное. От чего тогда умирали? Вот немцы тогда с моим отцом вместе вырыли могилу и похоронили сразу двоих.

– Вот интересно… Вместе вырыли, почти по-соседски.

– Наша семья в землянке тогда жила. Немцы скоро ушли. Бабушка рассказывала, что один наш солдатик, видимо, туберкулезный был, в госпитале лежал, а после того, как наши отошли – его оставили, так его деревенские и немцы вместе подкармливали.

– Почему? – Валерий с детской непосредственностью хлебал жиденький фазаний бульон и не сводил восторженных глаз с рассказчика.

– Да понятно было – не жилец. Жалели. Он спокойно ходил по деревне в своей советской форме. А когда он умер, то его вон под тем дубом немцы сами схоронили. – Лёня показал на старый развесистый дуб за оградой. – Не бросили, а похоронили. Это было в начале войны. Еще таких зверств не было. Еще что-то человеческое в людях оставалось.