Семь тысяч знаков

Неужели совсем не умели? – удивился он.

– Абсолютно, – ответил старший ангел.

– И научить их можно только таким способом? – все еще сомневался младший.

– Ты же знаешь, это необходимо. Таковы правила, – строго ответил старший, внимательно посмотрев на младшего. – Награда или наказание неизбежно приходят, пусть даже не всегда успевая настигнуть получателя в одной земной жизни.

Ванька отца не знал. Мать же он видел несколько раз в жизни и запомнить толком не успел, когда та пьяная, распевая песни, несла его на порог детского интерната.

– Ну ты это, давай там, держись, – невнятно сказала она и, поставив корзинку с младенцем у дверей, развернулась, чтобы уйти. Дома ждал Валерка и недопитая бутылка дешевой водки.

Ванька молчал. И лишь, когда шаги матери стали удалятся, он издал тихий булькающий звук, словно хотел сказать: «А как же я?» Но разумеется, не сказал. Новорожденные не умеют разговаривать. Голубые Ванькины глаза мутно смотрели на мир, в котором ему предстояло жить. А мать нетвердой походкой, напевая «Виновата ли я…», удалялась из жизни своего ребенка в небытие.

Ванька рос послушным и жизнерадостным ребенком. «Солнышко», – говорили про него нянечки. Ванька всегда улыбался, потому что очень боялся, что без улыбки его снова положат в корзинку и отнесут подальше. Чтоб не мешал. С момента, как Ванька себя помнил, он старался всем угодить. Тете Даше, которая мыла у них полы, Анжелике Михайловне – воспитательнице, низкой согнутой старушонке, по милости высших сил оказавшейся рядом с детьми, которые как никто нуждались в ласке и внимании.

Она пела им песни, старинные русские колыбельные, от которых детские души согревались и становилось тепло и уютно, как под пуховым одеялом. Воспитательница знала много сказок, и все непременно с хорошим концом. А еще Анжелика Михайловна обнимала их. Перед сном, укрывая одеялом до подбородка, она наклонялась и обнимала детей слегка угловато, но нежно и трепетно. От воспитательницы пахло корицей и тестом. И для Ваньки это был лучший запах в мире.

Старался Ванька угодить и директору детского дома Федору Степановичу, высокому бородатому мужчине преклонного возраста. Каждый раз, когда мужчина проходил по коридору, Ванька улыбался еще сильнее, казалось, что щеки его сейчас соприкоснутся с ушами, так сильно мальчик старался их растянуть. Федор Степанович останавливался, смотрел на Ваньку задумчиво не меньше минуты, потом бормотал: «Ну ничего, ничего…» и спешил прочь.

Ванька был почти глухой.