В когтях неведомого века

 – Сосен-то вокруг нет…»

Зря подумал, потому что шишка тут же обернулась чем-то мягким и мерзким на ощупь…

Утешая себя, что это всего лишь перестоявший гриб (хотя откуда, скажите на милость, грибы в такое время?), Арталетов в сердцах метнул в кота, испуганно прижавшего уши и сразу уменьшившегося в размерах, путеводным клубком.

Зловредное животное, конечно, тут же испарилось, мяукнув напоследок какие-то нечленораздельные угрозы, но клубок канул в зарослях, и пришлось кинуться за ним очертя голову, не обращая внимания на ветки, в кровь царапающие щеки, и ежесекундно угрожающую глазам колючую хвою (опять она откуда-то взялась на нашу с героем голову!).

Круглый гид (какой там «гид» – гад настоящий!), конечно, «с концами» не сгинул, то и дело показывая преследователю, когда он совсем было отчаивался, кончик растрепанного нитяного хвостика и заставляя набирать темп, молясь про мифическое «второе дыхание»…

Долго ли мчался за клубком Арталетов или коротко, но в конце концов тот начал понемногу замедлять движение, возможно, выдыхаясь, а может быть, и жалея «ведомого», которому казалось, что еще один шаг – и он рухнет в лесную траву, чтобы больше не подняться, поэтому последние несколько сотен метров Жора прошел чуть ли не прогулочным шагом за медленно катящимся в двух метрах впереди поводырем.

В груди сипело и хрипело не хуже, чем у говорящего волка, ноги дрожали и подгибались, болванка хрономобиля, болтающаяся на цепочке, набила столько синяков на ребрах, что хотелось сорвать ее и зашвырнуть куда-нибудь к чертовой матери, пот застилал глаза…

Наконец в редколесье клубок остановился, будто говоря: «Все, пришли», и Георгий без сил упал на колени, привалившись плечом к сосновому стволу, на глазах превращающемуся в кленовый.

Рука сама собой нащупала «луковицу» хрономобиля и нерешительно замерла на кнопке возвращения. Перед глазами все плыло, и лишь самый краешек сознания улавливал, что они давно видят что-то красное…

* * *

Головокружение проходило, оставляя лишь огромную неподъемную слабость, всегда следующую за мышечным перенапряжением.

Мозг постепенно получал возможность воспринимать краски окружающего мира, щебет птиц, стрекот кузнечиков на близком лугу, залитом ярким солнечным светом, который виднелся за редкими древесными стволами.

Красное пятно, на которое Арталетов пялился уже битый час, оказалось парой изрядно поношенных сапог, вернее, ботфортов с мягкими голенищами, приспущенными гармошкой.