В когтях неведомого века

] как доктор прописал! Угощайтесь, дорогой мой д’Арталетт…

– Позвольте, но и Остия, и фалернское… – попробовал вставить слово Жора, но густое ароматное вино мгновенно вышибло из головы остатки сознания, резко сузив поле зрения.

Оно действительно «того стоило»…

В полуяви-полубреду Георгию виделось, будто к столу, гремя котурнами, присаживаются то римский легионер в шлеме с высоким, смахивающим на выкрашенную хной швабру плюмажем, то кочевник в лохматой шубе и малахае, то кто-то непонятный, невеликий росточком, носатый и горбатый… Когда же по столешнице запрыгали, кувыркаясь и играя в чехарду, совсем уже мелкие пришельцы, большинство из которых имело кричаще яркую окраску, словно у китайских резиновых игрушек, преимущественно – ядовито-зеленую, он понял, что пора прекращать банкет.

– Отзынь, гнида! – сообщил он особенно нахальному микрогостю, пытавшемуся, чтобы добраться до вина, наклонить глиняный стаканчик, эквивалентный для такого крохи двухсотлитровой бочке, бесцеремонно отбирая у охальника сосуд.

Врезавшись в голову Георгию, миска разлетелась на звонкие осколки, и последнее, что он успел увидеть перед тем, как пол и потолок стремительно поменялись местами, был тот самый зеленый коротышка, кривляющийся и строивший рожки… А впрочем, как знать: может быть, рожки-то у него были свои, так сказать, натуральные?..

6

Не гадай ты, милый, по монетке,

И орел и решка – все одно,

Ведь судьба-то, друг мой, не конфетка,

Не вернешь в бумажку все равно…

    Николай Селенский.

«Куда же меня занесло? – думал Арталетов, лежа на спине и тупо глядя в потолок. Потолок был дощатый и низкий, покрытый плесенью и паутиной. Сверху, должно быть с чердака, то и дело доносился грохот, будто кто-то там разгружал тяжести: кирпич, например, или радиаторы парового отопления. После каждого такого удара на лицо Жоры сыпался мерзейший мусор.

Справа от Георгия вдруг что-то зашевелилось. Он бросил туда настороженный взгляд, хватаясь за эфес шпаги (надо же, успела выработаться привычка!), и обомлел… Рядом, руку протяни, возвышались чьи-то ноги, обтянутые высокими сапогами выше колена, далеко не новыми, порыжевшими от длительной носки и украшенными многочисленными аккуратными латками.