Где эта улица, где этот дом

– Кто же из вас старше?

– А мы одногодки.

– Сколько же годков приходится на двоих? Если оптом считать?

– С тридцать пятого года… – сообщил белоголовый.

– Таблицу умножения проходили? Двенадцать на два – вот и выйдет оптом, – сказал мальчик в пилотке.

Он не любил, когда с ним шутили.

– А звать вас как?

– Санькой.

– Павел Ильич, – отрекомендовался мальчик в пилотке. И тут же деловито осведомился, указав подбородком на ордена: – Тот, который с краю, Отечественной войны орден?

– Так точно.

– Какой же степени?

– Второй.

– Лучше бы первой. Первая степень старше.

– Что же теперь делать, Павел Ильич? Не заслужил больше.

– Надо было лучше стараться, – наставительно сказал Павел Ильич.

– В другой раз буду знать, – ответил Левашов серьезно. – Ты, Павел Ильич, не очень меня ругай, а лучше скажи, где у вас тут самое знаменитое место для купания?

– Мы вам, дяденька, пойдем покажем, – вызвался Санька.

– Ради компании, так и быть, сходим, – сказал Павел Ильич.

 – Заодно черники наберу.

Резким движением локтей он поправил сползающие штаны и пошел вперед.

Теперь, при свете дня, Левашов увидел всю деревню из края в край. Избы поредели и стояли, отделенные друг от друга большими пустырями. Между старыми избами поднимались вновь отстроенные; свежие бревна еще не всюду утратили свою белизну. Некоторые избы были подведены под крышу, на других усадьбах стояли срубы – повыше, пониже. Печи сгоревших домов были разобраны, кирпич вновь пошел в дело.

И только у одной закопченной печи, стоящей под открытым небом, хлопотала хозяйка. И так она привычно орудовала ухватом и переставляла горшки на загнетке, словно стряпала у себя в избе. Недалеко от печи, под конвоем обугленных яблонь, ржавел немецкий танк.

Павел Ильич торопливо спустился тут же, по соседству, в подвал сгоревшего дома. Пепелище было огорожено плетнем, на котором сохло цветастое белье и глиняные горшки, насаженные на колья.

Как ни в чем не бывало на пустырь вела калитка.

Павел Ильич появился такой же степенный, с краюшкой хлеба и с небольшим латунным ведерком, сделанным из снарядного стакана.

«Калибр сто пять, немецкий», – отметил про себя Левашов.

– Пашутка! – закричала вдогонку простоволосая женщина.

Ее голова показалась над землей из подвальной двери.

Павел Ильич сделал вид, что не слышит.

– Пашутка-a-а! Может, сперва поснедаешь?

– Успею. Не грудной!..