Джонсоны

Потом она взяла его на руки и занесла в дом.

Это был сиротский приют. Родители за ним так и не вернутся. Первый год он много плакал и думал о том, почему они так поступили с ним. Джош часто вспоминал последний день с родителями. Они вели себя как обычно, ничего не предвещало беды. Сходили с ним в цирк, купили ему сладкой ваты, а потом мороженого, хотя до этого никогда не разрешали ему есть оба этих лакомства в один день. Но тогда он этому значения не придал, считая себя самым счастливым ребёнком на земле.

Отец купил ему часы на цепочке, какие были у всех важных взрослых дядь, которые ходили по улице. Потом они сделали совместную фотографию, и отец вставил её в крышку часов изнутри. Джош запомнил, что ближе к вечеру начал моросить дождь и как он оказался у большой двери.

С каждым годом в сиротском приюте Джош становился все черствее и злее. Дружбу с ним никто не водил, он был сам по себе. Уже в шестнадцать лет он выглядел на двадцать, был высокий, статный. Если он не брился несколько дней, то с лёгкой щетиной ему можно было дать все двадцать пять.

В 1942 году, в возрасте шестнадцати лет, Джош пошёл добровольцем служить в армию. На одном из призывных пунктов он подошёл к какому-то прыщавому сержанту, сказал, что ему только что исполнилось восемнадцать лет и он всю жизнь мечтал служить своей стране. После небольшой дискуссии, ему всё же выписали документы и отправили на военный полигон для проведения подготовки.

После нескольких месяцев подготовки, с ноября 1942 года по октябрь 1943 года, под командованием генерала Эйзенхауэра он участвовал в наступательных операциях в Северной Африке, Сицилии и Италии.

6 июня 1944 года принял участие в операции в Нормандии. Чем занимался в промежутках между военными действиями, Джош никому не рассказывал.

После войны он вернулся домой, но найти себя в мирное время оказалось сложно. Было слишком много тех, кто хотел найти работу, и так мало тех, кто мог её предложить. Приходилось искать подработки, которые Джош менял одну за другой, как рабочий в шахте меняет перчатки, так как ни с кем не мог найти общий язык.

Однажды, когда ему в очередной раз казалось, что работа у него в руках, и не однодневная или двухдневная, а постоянная, Джош радостно шёл по Айви-стрит. Радость пылала внутри него жарким огнём, но внешне он, как и всегда, не проявлял счастливых эмоций. Его суровое лицо могло ввергнуть в страх даже самого шкодливого ребёнка.