Жестокая любовь государя

Избитый, раздетый донага, он выплевывал кровь из опухшего рта и укорял:

– Как же ты, Василий, супротив меня пошел? Ведь из дерьма же тебя вытащил, дьяком сделал. И не будь моей милости, помирать бы тебе пастухом на Скотном дворе. Не обидно было бы, ежели по правде страдал, а то ведь по кривде и по наговору.

– По наговору, говоришь, боярин? – усмехнулся дьяк. – Эй, караульщик, приведи новгородца. Пусть он скажет, как было!

Караульщик скоро вернулся и втолкнул в подклеть человека.

– Говори, как дело было! – приказал Захаров.

– Крест целую на том, что всю правду скажу без обману, – переступил с ноги на ногу новгородец, и железо на его ногах угрожающе запело. – Боярин Федька Воронцов умыслил зло супротив государя нашего Ивана Васильевича. Повелел мне с пригородов собрать татей и, когда государь поедет на охоту под Коломну, лишить его живота.

– Чего он обещал тебе за это?

– Обещал пятьдесят рублев дать и при особе своей держать для душегубства.

– Ах ты, ирод! Ах ты, супостат! – поперхнулся злобой боярин.

– Об этом мы тоже поговорим в свое время. Караульщик, скажи, чтобы привели чеканщика Силантия.

Привели Силантия. Детина сильно усох. Щеки ввалились, и порты едва держались на его истощавшем теле. – Правду будешь говорить, чеканщик?

– Все как есть скажу, господин, – пообещал, как выдохнул, Силантий.

– Сколько серебра унес со двора?

– Десять горшков.

– Как же ты так воровал, что и стража в безвестности осталась? Ведь донага раздевался!

– Боярин Воронцов мне наказывал воровать, вот я ему и пособлял. Один раз серебро в карете провозил, другой раз он под кафтаном прятал. Караульщики-то его не обыскивают.

– Зачем же ему серебро нужно было?

Силантий чуть помедлил, а потом все так же сдержанно вещал:

– Чеканы у него в тереме есть, хотел, чтобы монеты ему делали.

– Много монет начеканили?

– Да, почитай, не одну сотню рублев! Разве такую прорву сосчитаешь. Только боярин Федька Воронцов все себе забирал, с нами делиться не желал. Задарма работали. – Чего еще велел Федька Воронцов?

– Вместо серебра иной раз велел олово добавлять. Оно тяжелее будет, а по цвету едино.