Умереть на рассвете

У, падеретина! Вот так вот, взяла бы ухват, да дала бы тебе по башке-то!

Николаев-старший сложил руки на груди и запел, гнусаво и противно:

– Эх, ё…ли по рамам – вылетали косяки!

Неужели нас посадят за такие пустяки?!

Стукнув кулаком по столу, запел еще противнее:

– От полиции скрывалси,

Во дворе с теленком спал!

Б… корова доказала —

бык пришел, арестовал!

– Э, старый пень, – беззлобно сказала мать, укутываясь в платок. – Всю ночь его карало, а туда ж… Куда и влезает-то? Ты, Ваня, не будь таким, как батька-то.

Ивану было грустно и смешно. Мать ему говорит, как непутевому парню, а не мужику, тридцати с лишним лет, который прошел и Крым и Рым.

– Из-за лесу выезжаить конная полиция,

Становитесь девки задом, будить репетиция!

Отец, допев складуху, свалился со скамьи на пол и захрапел.

– Ой, Вань, ты его на брюхо положи, – запричитала мать. – А самогоновку-то эту надо подале прибрать. Найдет, выжрет всю. Околел бы, от самогоновки-то, так я бы и реветь-то не стала! Похоронила бы, да и ладно, без него и жить лучше.

Оставив отца спать, Иван решил пройтись по деревне, посмотреть – что там и как. Набросив на плечи шинель и, по въевшейся в плоть и кровь привычке, сунул за пояс армейский наган, пошел от одной околицы до другой. Иван шел, осматривая покосившиеся дома, заброшенные колодцы. По сравнению с девятьсот седьмым или даже семнадцатым годом – грустное зрелище. Парочка построек, выглядевших приличнее – под железными крышами и с крашеными ставнями, дело почти не меняло.

От гулянки стало тоскливо. Так тоскливо, что пожалел недопитый самогон, и накатилась досада на отца.

«Вот сволочь старая, – подумал Иван. – Бабу мою драл, самогон выжрал». Но, рассудив здраво, решил, что обижаться грех – не пропадать же добру? (Хошь самогонке бесхозной, хошь бабе.)

– Эй, мужик! Стой, кому говорят! Документы покажи! – услышал Иван грозный окрик и нехотя поднял глаза на смирную кобыленку, на которой сидел некто в кожаной тужурке. Судя по ремню с провисшей кобурой – начальник.

Под фуражкой с синей звездой имелась и морда – толстая, с короткими белесыми усиками. Таких вот, толстомордых и наглых начальников Иван не любил. Вроде плохого ничего они ему не сделали, а все равно не любил.

– Ты чё, оглох?! – рыкнул толстомордый. – Я кому сказал – документы покажи!

– А ты что за прыщ, чтобы я тебе документы показывал, а? – усмехнулся Иван, не особо испугавшись. Судя по чалой лошадке – это и был начальник тутошней милиции.