Аракчеевский сынок

Фигура его и жест как бы говорили: «Ты все свое… Знай – ходишь!.. А тут вон что? Пропасть между нашим обоюдным общественным положением сегодня еще шире разверзлась. Ты приплелся за работой, а я вон что… Во дворец еду».

Шумский знал, что Нейдшильд бывает крайне редко на приемах во дворце, раза два в год. Иначе ему самому в качестве флигель-адъютанта было бы невозможно появляться на высочайших выходах, рискуя встретиться лицом к лицу с бароном.

Глядя теперь на Нейдшильда, полного чувством собственного величия, Шумский невольно улыбался…

– Ничего! Pardon[16 - Извините (фр.

Шумский вышел в столовую и уже собирался уходить, когда к нему навстречу появился из гостиной Антип и доложил:

– Баронесса просят пожаловать…

Сердце стукнуло в нем невольно от неожиданности. За ночь принятое решение пришло на ум.

А за эту последнюю ночь Шумский решился на объяснение с баронессой, на произнесенье рокового слова любви.

«Хватит ли храбрости?» – спросил он сам себя, входя в гостиную.

А между тем надо было пользоваться случаем, возможностью спокойно объясниться. Барон, уже уезжающий, не мог помешать нежданным приходом в гостиную. Люди во время его отсутствия всегда исчезали, дом пустел, и в нем воцарялась мертвая тишина.

Ева встретилась с молодым человеком, как всегда, безучастно-любезно. Она вышла из своей комнаты, плавно и легко скользя по паркету, стройная, красивая, спокойная, и медленно протянула ему свою маленькую, белую, как снег, руку с сеткой синих жилок и с ярко-розовой ладонью… При этом она улыбнулась ласково, глянула лучистыми глазами прямо в глаза его…

Шумский решился в один миг на дерзость – нагнулся и поцеловал поданную ручку.

Когда он поднял голову и взглянул на девушку, чтобы увидеть впечатление, им произведенное, то встретил то же выражение благосклонной ласковости, но несколько более холодное.

– Не делайте никогда этого, господин Андреев, – вымолвила Ева.

– Простите… Невольно… Я сам не знаю, как случилось это, – прошептал Шумский с такой скромностью, с таким искренним стыдом раскаянья, что сам внутренне подивился своему искусству владеть голосом и лицом.

– До сих пор никто еще не целовал моей руки, с тех пор как я на свете! – вымолвила Ева, слегка оживясь. – И нахожу даже, что это странный обычай – касаться губами руки… Неумный и неприятный. Pardon… Я сейчас возвращусь.