Аракчеевский сынок

Наутро Шумский, конечно, был сперва в доме барона и на вопрос его об Пашуте Антип опять объяснил, ухмыляясь, что она больна.

– Чем больна-то? – спросил Шумский.

– Ейная хворость – пёсья!

– Что?! – удивился и невольно улыбнулся Шумский, хотя на сердце было далеко невесело.

– Пёсья болезнь такая есть. Сами знаете. Когда собаку какую господа в холе содержат да балуют, то она с жиру бесится. Вот и наша Пашутка от барышниных ласков чуметь начала и беситься.

– Да что же она делает? Лечится? Лежит?

– Ни! Зачем? Она на ногах… Она плачет все только.

– Плачет?!

– Да. С придурью! Ходит по дому с красным раздутым рылом… Бесится – одно слово!.. С чего ей надрываться?.. Ест до отвалу. Одета с барышнинова плеча, все платья новенькие ей идут в награжденье. Ездит с барышней по магазеям и по гостям, якобы гобернанка, и воет кажинный день…

– Как воет?

– Ну, надрывается, плачет. Сказываю вам, увидите – не узнаете ее. Все ейное рыло разнесло от плаканья, как если бы обморозилась.

– Нельзя ли мне ее повидать, если она на ногах, а не в постели?

– Нельзя! – решительно заявил Антип.

– Отчего? – удивился Шумский.

– Не пойдет. Ей вчера я сказывал, что вам было желательно ее повидать. А она мне в ответ брякнула: «Чего мне с этим камадеянтом говорить? Меж нас никаких таких делов нет».

– Комедиантом? – повторил Шумский себе самому, но невольно вслух произнес это слово.

– Камадеянт. Так и сказала. А ввечеру еще обозвала ряженым волком. Вас же все… Это, стало быть, выходит, что вы, господин, такой обходительный и ласковый хоть бы с нами, холопами, а на поверку вишь… Злобственный, что ли? Это когда волк овечью шкуру надевает, чтобы в стадо пролезть и задрать по суседушку овечку какую…

– Это все Пашута вам так разъяснила?

– Да. Все она… Мы хохотали до слез от этих ее глупостев, а она бесилась и грозилась.

И Шумский, еще более смущенный, вышел из дома барона.

Время терять было нельзя.

С каждым днем Пашута могла выдать его с головой, и дверь дома Нейдшильда будет заперта для господина Андреева.

Шумский невольно дивился дерзости и смелости девушки, вступавшей с ним почти в открытую борьбу. Только одним предположеньем мог Шумский объяснить себе это поведение крепостной девки его отца.